Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

словно резные колонны какого-нибудь барочного собора. Летом нагревшийся песок жарил, как шлак расплавившегося солнца, обжигая резиновые подошвы ботинок, а слепящие, режущие глаз вспышки разбросанных осколков кварца напоминали жесткий блеск бриллиантов.

Выйдя с балкона с застывшим в носу сладковатым запахом соли, Бриджмен подошел к столу. Узкий конус экранированного света падал на магнитофон и стопку катушек. Приближение смотрителей всегда выдавал рокот двигателей, после чего в его распоряжении оставалось по меньшей мере пять минут, так что установка в комнате второй лампы опасностью не грозила – никаких дорог между отелем и морем не было, а отражавшийся на балкон свет издали никак не отличался от короны мерцающих люминофоров, висящих над песком, словно мириады светлячков.

Тем не менее Бриджмен предпочитал сидеть в темной комнате, защищенной кругом книг на самодельных полках. Наполненный тенями воздух ночь напролет веял над его плечами, пока он баловался с мемотейпами, фрагментами исчезнувшего без сожалений прошлого. К рассвету он всегда закрывал ставни, заключая себя в мир вечных сумерек.

Легко адаптировавшись к самоизоляции, Бриджмен организовал день так, чтобы оставить максимум времени для размышлений. На всех стенах висели белые вытравные рисунки и архитектурные чертежи, изображавшие различные профили фантастического марсианского города, спроектированного им однажды, со стеклянными шпилями и панельными стенами, поднимающимися, словно тянущиеся к свету украшения, из багряной пустыни. По сути, весь город был огромным украшением, с блестяще визуализированными уровнями, но притом таким же симметричным и в итоге безжизненным, как корона. Бриджмен постоянно подправлял чертежи, добавлял какие-то детали, так что они выглядели почти фотографиями оригинала.

Большинство отелей в городе – одном из дюжины таких же курортов, ныне засыпанных песком, а некогда образовывавших непрерывную цепь мотелей, шале и пятизвездочных отелей, растянувшуюся на тридцать миль к югу от мыса Канаверал, – имели достаточные запасы консервированных продуктов, которые пришлось оставить после объявления эвакуации и блокады.

Под шестью футами песка скрывались огромные резервуары и цистерны с водой, а также сотни нетронутых коктейль-баров. Трэвис раскопал их не меньше дюжины в поисках своего любимого винтажного бурбона. Проходя по пустыне за городом, можно было внезапно наткнуться на вырубленные в прокаленном песке ступеньки и проползти под вывеской «Сателлит-бар» или «Зал Орбита» во внутреннюю святая святых с хромированным баром, расчищенным до панельного зеркала и заставленным рядами бутылок и статуэток. Бриджмен был бы рад найти их нетронутыми.

Бесконечные залы игровых автоматов и дешевые бары на окраинах приморских курортов, ставшие тягостным довеском к изначальному космическому проекту, низвели последний до уровня какого-то шоу уродцев на пестром карнавале.

Снаружи, из коридора, донесся звук шагов. Кто-то медленно, с паузами в несколько секунд на каждой площадке, шел по лестнице. Бриджмен опустил руку с мемотейпа, прислушиваясь к знакомой усталой походке. Как всегда по вечерам, Луиза Вудворд поднималась на крышу десятиэтажного здания. Бриджмен взглянул на приколотое к стене расписание. Между 12:25 и 12:35 будут видны только два спутника, которые пройдут на высоте 62 градуса в юго-западном секторе неба, через созвездия Кита и Эридана. Ни в одном из них ее мужа не было. До появления спутников оставалось еще два часа, но она уже шла к наблюдательному пункту, где обычно оставалась до утра.

Чем выше, тем тише звучали шаги. Бриджмен слушал их с тяжелым сердцем, представляя худощавую, с бледным лицом женщину, сидящую под лунным небом. Темный ветер касается ее увядших волос, перенося мягкий песок Марса, ради достижения которого отдал жизнь ее муж, и она не уходит, она, как скорбящая жена какого-нибудь моряка, ждет, пока море вернет тело ее супруга. Трэвис обычно присоединялся к ней позже, и они сидели рядышком, бок о бок, на крыше высотки, над неоновой вывеской отеля, матовые буквы которой висели у их ног, будто фрагменты расчлененного зодиака, а потом, на рассвете, спускались, выходили на заполненные тенями улицы и возвращались в свои гнезда в ближайших отелях.

Поначалу Бриджмен частенько делил с ними ночные бдения, но через какое-то время что-то в этом бессмысленном созерцании звезд стало казаться ему неприятным, отталкивающим, если не сказать омерзительным. И дело было не столько даже в самом отвратительном спектакле с участием мертвых астронавтов, кружащих по орбите в своих капсулах, но в странном ощущении молчаливой общности между Трэвисом и Луизой Вудворд, будто исполнявших некий интимный ритуал, на участие в котором Бриджмену рассчитывать не приходилось. Какими бы ни были первоначальные мотивы, иногда ему казалось, что их перевесили другие, более личные.

Предположительно, слежение за спутником мужа помогало Луизе Вудворд освежать память о нем, но Бриджмен подозревал, что в действительности она подсознательно хотела бы сохранить память о себе двадцатилетней давности, когда ее супруг был знаменитостью, а ее саму обхаживали журналисты и телерепортеры. В течение пятнадцати лет после смерти Вудворда – он погиб, тестируя новую, облегченную пусковую площадку, – она вела кочевой образ жизни, неугомонно носясь на дешевой машине от отеля к отелю по всему континенту, следуя за мужниной звездой, когда та появлялась в восточной ночи, пока не обосновалась наконец в Кокоа-Бич, в виду ржавеющих кранов на другом берегу залива.

Сложнее дело обстояло с подлинными мотивами Трэвиса. После двух лет знакомства с Бриджменом он признался, что чувствует за собой долг чести перед мертвыми астронавтами, показавшими ему, тогда мальчишке, пример мужества и жертвенности – хотя большинство из них пилотировали свои вышедшие из строя капсулы уже за пятьдесят лет до рождения Трэвиса. Теперь, когда они буквально забыты, он обязан в одиночку поддерживать слабеющее пламя памяти. Бриджмен поверил в его искренность.

Однако позже, перебирая стопку старых журналов из багажника машины, раскопанной на стоянке мотеля, он наткнулся на фотографию Трэвиса в алюминиевом скафандре и узнал его историю. Судя по всему, какое-то время Трэвис и сам был астронавтом. Точнее, кандидатом в астронавты. Будучи пилотом-испытателем в одном из гражданских агентств, отправляющих на орбиту ретрансляционные станции, он психологически сломался на обратном отсчете, и этот его миг страха стоил компании около пяти миллионов долларов.

Очевидно, именно неспособность принять слабость собственного характера, обнаружившуюся, к несчастью, когда он лежал на спине в контурном кресле высоко над стартовой площадкой, привела его на мыс Канаверал, в забытую Мекку первых героев астронавтики.

Бриджмен попытался, по возможности тактично, объяснить, что никто не винит его за утрату контроля над собой, что ответственность лежит в меньшей степени на нем и в большей на селекционерах или, по крайней мере, неудачной последовательности двусмысленных вопросов – как он горько пошутил, кресты в одних квадратиках нести тяжелее, чем в других. Но Трэвис, похоже, уже все насчет