Стать хищной птицей - Кира Брайан

поскорее добраться до дома, а Чиж надеялся искупить свою вину. У него была возможность предотвратить смерть Глухаря и даже Сизого, но он ничего не сделал. Чиж мог узнать раньше, что Огинский звонил и писал Сизому в день убийства, мог увидеть фотографию с Гуровым, но ничего не сделал. А заплатили за это невинные люди своей жизнью.

Ехать в машине с Чижом было тем еще испытанием. Щегол злился на него за прошлые ошибки, но не хотел рисковать и без того шатким положением пассажира. Сорока была обижена на то, что Чиж оставил ее в Гнезде, зная, как она боится одиночества. Желания вступать с ним в диалог у нее не было, и поэтому Сорока разместилась на заднем сиденье, надеясь немного поспать. Она сложила руки на груди и уткнулась носом в ворот куртки. Щегол же сел рядом с Чижом на переднее пассажирское сиденье, чтобы не показаться совсем уж грубым. Вскоре Сорока засопела, а атмосфера так и требовала диалога. Два часа в абсолютной тишине превратились бы в пытку из недосказанных обид. Щегол вздохнул и оперся лбом на стекло.

– Вы типа вместе теперь? Любовь, все дела? – Чиж вполоборота посмотрел на Щегла.

– Я просто пообещал не оставлять ее. – Щегол пожал плечами. – И не оставлю.

Чиж усмехнулся и провел рукой по лицу. Снова камень в его огород. Снова камнем по рукам, мол, не лезь. Щегол хоть и успокоил бушевавшую злость после того, как Чиж предложил помощь, но до дружеской беседы им было еще слишком далеко.

– Я не мог остаться, ты же это понимаешь. – Он стал говорить тише. – Каждый день я просыпался с мыслью, что хочу убить себя. Каждый день я засыпал, надеясь, что завтра будет лучше. Лучше не становилось. – Чиж снова посмотрел на Щегла. – Семья помогает не оставаться наедине с собой подолгу. Напоминает, что я еще нужен. Они не знают, и только это еще держит меня на плаву.

– Он и мне был другом. Я тоже его потерял. Мне тоже больно, но мне бы не хватило наглости сбежать после всего, что Сизый сделал для Птиц.

– Пожалуйста, не сравнивай и поверь мне, что это не одно и то же. – Он замолчал и задержал дыхание, чтобы хватило сил говорить дальше. – Когда я вернулся, все спрашивали меня о нем. Ты только прикинь, каково было говорить им всем, что я не знаю. Что это не я потянул его за собой. Что мы не сбегали вместе, а просто совпало. Как оказалось, обвинения с меня сняли еще полгода назад. Прошел уже месяц с его смерти, а я все еще хочу застрелиться от мысли, что был настолько слеп. – Он опустил взгляд. – И что не узнал про Огинского раньше.

– Я злюсь на тебя, но не виню. – Щегол запрокинул голову. – Когда погибают люди, виноваты те, в чьих руках оружие.

– Спасибо. – Чиж скупо улыбнулся. – Надеюсь, у вас с Сорокой все будет хорошо. Главное, заметь, что она влюблена в тебя, до того, как случится непоправимое.

Щегол ничего не ответил. За окном мелькали желтые поля под тяжелым серым небом. Если держать при себе мысль о том, что завтра все станет лучше, то день перестает быть последним. Что бы ни произошло через пару часов, пока со Щеглом остается память о светлых днях в Гнезде, он будет чувствовать себя не зря прожившим эту жизнь. В зеркало заднего вида он посмотрел на Сороку и невольно улыбнулся. Щегол готов был отказаться от Гнезда, от тихой жизни в лесу, но только не от Сороки и воспоминаний о Птицах. Только бы она была рядом и чувствовала себя в безопасности. Появилось желание закрыть ее собой, спрятать, пока все не закончится и не вернется на круги своя. На въезде в город безмятежность пропала, а появилось слепое чувство тревоги и страха. Словно неведомый демон таится за каждым углом и ищет момента, когда напасть. Напасть неожиданно, не встретив сопротивления. Впиться длинными клыками в нежную плоть и высосать остатки жизни и надежды на хороший финал Птичьей истории. Он нападает не потому что голоден, а потому что ему весело смотреть на прожорливый страх жертвы, которая готова затянуть петлю, лишь бы больше так не боятся.

– Надо заехать в одно место. – Сорока просунула голову между передних сидений. – Это важно.

Чиж кивнул, и машина покатилась по знакомой трассе на окраину леса, где располагалось Гнездо. Перед самым лесом был какой-то полуразрушенный район со множеством заброшенных зданий, маленьких домиков и ларьков с дешевыми сигаретами. Сорока указала на бетонную постройку с высокой травой вокруг. Здание было серым, с потрескавшимися блоками и возвышалось на два этажа. Для полного эффекта не хватало черных воронов, что будут кружить над строением и распугивать присутствующих своим карканьем. В голове замелькали картинки, словно из сна, и Щегол зажмурился.

– Здесь я впервые встретился с Соколом и Ласточкой. Сюда привели меня символы. – Он свел брови над переносицей, отгоняя прочь тоскливые воспоминания.

– Да. Нас с Сизым тоже. – Чиж печально улыбнулся и вышел из машины вслед за остальными. – Он тогда радовался каждому символу и думал, что это конец пути. Еще и компьютер по очереди несли. Так вымотались, как сейчас помню. Руки потом еще пару дней болели. Как два идиота весь город обошли с компьютером в руках.

Щегол прерывисто вздохнул, представляя, каково сейчас Чижу предаваться воспоминаниям. Его и самого периодически терзали мысли о прекрасных днях, когда все были живы, когда Птицы были в полном составе. Щегол знал, что это сравнимо с тем, будто бы на живую вспарывают загнившую рану и льют туда чистый спирт. Обеззараживает, но ужасно болит.

Сорока выпорхнула из машины и побежала к входу по протоптанной тропинке. Щегол с Чижом направились следом за ней. Она бежала так быстро, что Щеглу стало не по себе. Он хотел окликнуть Сороку, чтобы она объяснила, что происходит, но быстро отогнал эту мысль прочь. Сейчас она не стала бы попусту тратить время, а значит, приехали они сюда не просто так. Поднявшись на второй этаж, в котором уже вовсю сыпались кирпичи и разваливались стены, Сорока метнулась к спальному мешку, на котором лежала Ласточка. Ее руки были привязаны шпагатом к железной трубе, и от попыток выбраться на запястьях уже остались красные следы. Ласточка стерла себе всю кожу, и места соприкосновения с веревкой уже начинали кровоточить. Она подняла взгляд, словно напуганное животное, что, несмотря на свой страх, было готово вцепиться в горло каждому, кто помешает.

– Он ушел!