Стать хищной птицей - Кира Брайан

Сорока одним движением перерезала веревку, а после прильнула к Ласточке, хватаясь за ее плечи и уткнувшись носом в шею. Ласточка изумленно замерла, боясь, что все это бред или галлюцинации и на самом деле никто не пришел за ней. Никто не поднялся в старое здание и не освободил ее из оков, в которые опутал ее Сокол. Это все только казалось, это все ее фантазии. Но когда горячие слезы обожгли ее шею, а тонкие пальцы Сороки оставили следы на коже под курткой, то сомнений в том, что этот сон реален, не осталось. Ласточка дрожащими пальцами провела по спине Сороки, а после также сильно прижала ее к себе. Колючая и резкая Сорока наконец-то стала такой, какой Ласточка помнила ее в первые дни жизни вместе. Она любила обниматься, любила прижаться к ней перед сном, чтобы согреться, а еще любила долго разговаривать. Одной яркой вспышкой Ласточку лишили этой части Сороки, а сейчас заново одарили этой радостью жизни.

– Прости меня, – шептала Сорока в ее шею. – Умоляю, прости меня за все. Я так виновата перед тобой. Я такая дура была. Такая дура, ты же знаешь? Столько гадостей наговорила. За все эти годы… столько всего сказала… Прости меня! Прости, пожалуйста!

Ласточка отстранилась от Сороки, обхватила ее лицо руками, а затем едва заметно улыбнулась. Принимая все ножевые удары от Сороки, Ласточка молча зализывала раны, не переставая любить девочку, которую однажды согласилась оберегать. Взвалив эту ношу на свои плечи, она не представляла, что это будет ей не по силам. Сорока и Сокол полосовали Ласточку со всех сторон, выжидая, когда же подтвердятся их гипотезы об отсутствии любви. Они все ждали, когда у Ласточки закончится терпение скрывать свою злость к ним. Как маленькие дети, они стучали ногами и махали руками, когда не хватало тепла. Выводили Ласточку хоть на какие-то эмоции, чтобы не чувствовать холод в свою сторону. Она любила их обоих и ненавидела себя за то, что они дошли до грани.

– Я тебя ни в чем не виню. Ты была ребенком. Да и сейчас еще тоже совсем ребенок. – Ласточка улыбнулась. – Помнишь, я говорила, что всегда буду любить тебя? – Она погладила светлые волосы Сороки. – За все это время ничего не изменилось, моя Птичка.

– Мы знаем, где Сокол. – Сорока смахнула слезы с глаз. – Мы спасем его.

– Площадь Жукова. – Щегол подошел и помог Ласточке подняться.

Ласточка задержала взгляд на Щегле так, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Этот взгляд Щегол успел хорошо изучить за время их общих тренировок. И сейчас Ласточка снова была в сомнениях.

– Щегол. – Она подошла чуть ближе и положила руку ему на плечо. – Спасибо, что не сбежал. И еще… – Ласточка вздохнула. – Ты не повязан с нами кровью. Я не убийца, а ты не несешь бремя за смерть человека. Но знай, твою семью он больше не потревожит.

– Но как? Почему? – Щегол распахнул глаза, а с души будто рухнул камень.

– Какая разница.

Мысли о смерти Анисимого, о которой просил Щегол в самом начале, до сих пор стояли в горле камнем и мешали размышлять о черном и белом. Как можно отстаивать свои принципы, если своими руками подвел убийц к жертве? Честность Ласточки облегчила будущие дни, и совесть Щегла осталась чиста даже перед самим собой. Времени больше не было, и поэтому Щегол взял под руки Сороку и Ласточку и повел их к машине Чижа. Пусть она расскажет подробности, если захочет, но, когда рядом с ней будет стоять Сокол. Пусть больше никогда не посмотрит на него. Но Щегол будет знать, что сделал все, что смог.

* * *

Сырость пропитала стены насквозь, а запах плесени едко обжигал ноздри. Сокол медленно ступал по пыли, что превратилась в липкую грязь из-за ливней. Обходя помещение со всех сторон, он вспоминал, как впервые оказался здесь. Уже тогда это здание создавало впечатление чего-то древнего и зловещего. Двенадцать лет назад эти стены внушали страх и порождали ярость, которую Сокол кое-как смог обуздать. Сейчас же каждое воспоминание, что выбиралось наружу из подкорки и воплощалось наяву, навеивало лишь тоску. Тоску по прожженным годам и обреченным душам, которые Сокол сам привел в эту игру. Сам дал им в руки проигрышные карты и внушил, что это козыри. Зная, что, положи он голову на плаху, его люди будут свободны, поступил бы он так?

Так поступил Филин. Он свято верил, что его смерть принесет освобождение его детям. Что маленькие крылышки, которые только оперились, расправятся, и его дети смогут парить высоко под небом. Только вышло наоборот, и смерть Филина принесла новые жертвы и заманила Сокола и Ласточку в новую клетку. Бог любит троицу. И как прискорбно это слышать человеку в семье из четырех, где двое уже мертвы. Револьвер для русской рулетки давно заряжен, и сколько бы Сокол ни оттягивал момента выстрела, пуля не испарится сама собой. Осталось нажать на курок и поставить точку. И пусть револьвер в руках держал Огинский.

Это всего лишь формальность. Всего лишь маленький нюанс, который не стоил внимания. Сокол знал, чем должна завершиться его история. Он знал это с самого начала. Еще с побега из детского дома по лесополосе. И сейчас все подошло к своему логическому завершению, конечной точке, которую не стоило и оспаривать. Вот только душу разрывало на кусочки от того, что за чертой Сокол оставляет свою Ласточку, которая столько лет слепо следовала за ним. Разве достойна она такого? Разве достойны люди, погибшие, защищая идеи Сокола, того, чтобы он смирился со своей участью и перестал тянуться к воздуху? Он знал, что все они достойны лучшей жизни, которую им не удалось получить под покровительством Сокола. Он знал, что у него не вышло в полной мере воплотить свою детскую мечту. Это случилось лишь на секунду, когда у Сокола не хватило внимательности, чтобы заметить этот счастливый момент. Но даже если ему удалось вдохнуть свежий воздух счастливой жизни, путь на мгновение, значит, все прожито не зря. Все случилось так, как должно было случиться. И сейчас Сокол должен был отдать дань памяти Филина и исполнить свой долг, который передал ему названый отец – защитить Ласточку. Любой ценой.

– Приветик. – Огинский поставил ногу на бетонный блок и оперся о стену локтем, крутя в руках пистолет. – Заждался меня?

– Не слишком. – Сокол