Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

руку своей, чувствуя: Эрик знает, что прямо сейчас я вижу не нашего с ним сына, у которого будут отцовские глаза и материнская угловатая худоба, которому придётся однажды страдать, мечтать, любить и ненавидеть…

Я видела будущий, новый мир, который показала Стужа, мир, в который я верила так же сильно, как Эрик Стром верил когда-то в свой.

Как будто я была беременна и этим миром тоже – словно он жил во мне, копя силы, требовательный и капризный, жаждущий моей поддержки и опоры, чтобы прорасти вовне. Я вспомнила бескрайние колышущиеся травы, являвшиеся мне во снах, – и попрощалась с прекрасным миражом без грусти или гнева.

– В любом случае, видимо, это всё, что мы можем сделать. – Эрик прикрыл глаза, помассировал виски.

Я понимала: ему, не видевшему то, что видела я, куда труднее отпустить иную картину будущего.

– Это ведь то, чего ты хотел, – сказала я, чувствуя себя беспомощной. – Перевернуть поля… помнишь? Мы перевернём их. Вместе. Если Сердца Стужи не станет, наш мир никогда больше не будет прежним. Вот только… я всё-таки должна пойти туда снова. Хотя бы ненадолго. Я должна узнать, как…

– В этом нет необходимости. После того, что случилось в Сердце тогда, без тебя… думаю, я знаю, что делать. – Он крепче сжал мои пальцы, и я с облегчением ощутила отголосок прежнего тепла – и прежнего жара. – Но вряд ли Магнус и остальные будут стоять и смотреть, пока мы действуем, Иде. Мы всё ещё не знаем, чего именно они от меня хотели, но… – Эрик вдруг замолчал.

– Что такое?

«Здесь кто-то есть. Несколько человек – в подвале».

Теперь – разом обострившимися чувствами – это ощущала и я.

Скрип досок под ногами, тяжёлое дыхание, шёпот…

«Магнус?»

«Не думаю. Его бы я… почувствовал. Это люди».

«Давно здесь?»

«Нет. Но они идут сюда».

Я чувствовала его спокойствие – но не могла его разделить.

«Должно быть, за мной. Что ж, они в своём праве. На этот раз никто не должен пострадать».

«Никто не пострадает. Но ты нужен мне. Эрик, послушай…»

Я не успела закончить, потому что лестница заскрипела громче – а потом первый из пришедших за нами появился из мрака дверного проёма.

Унельм. Раны

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

До сих пор Ульм и понятия не имел, что существует такая боль.

Блевать целыми днями, привыкая к эликсирам, или встретить лбом брошенный камень было ерундой по сравнению с этим. Он вспомнил, как приходил в себя после драки в Нижнем городе, как с помощью Сверчка едва доковылял до дома… тогда он знал: нужно потерпеть ещё чуть-чуть – и он доберётся до своей крохотной, но обжитой каморки…

Никогда он не чувствовал себя так далеко от дома, как теперь, – и дело было не в расстоянии.

Крупные капли пота градом катились по лицу. Поначалу Ульм старался улыбаться, чтобы не пугать Омилию, но прекратил попытки. Судя по всему, получавшиеся гримасы пугали её сильнее.

Правая кисть пульсировала дёргающей болью – вся целиком. Он уже не мог разобрать, что чувствуют мизинец и безымянный палец, всё ещё оплетённые полупрозрачным лиловым усиком. Унельм даже смотреть на него лишний раз избегал – при виде пальцев, торчащих вбок, его мутило.

Он снова поймал взгляд Омилии – бледной, тихой.

– Не беда, моя госпожа, – сказал Ульм, и ему показалось, что это прозвучало почти нормально. – Если пальцы так и останутся торчать – думаю, мировая слава как фокуснику мне обеспечена.

Омилия слабо улыбнулась – а потом заплакала. Её плечи не двигались, губы не дрожали – только крупные прозрачные слёзы катились и катились по лицу.

Он хотел обнять её, но новая волна боли накатила внезапно и резко.

И всё-таки хорошо, что ему больно, – по крайней мере, не хватает сил думать о том, о чём думать не хочется.

Безусое лицо под шлемом, лиловое сияние, вытекающее из трубки в траву. Он был, возможно, младше Унельма и был на службе, выполнял приказ, преследуя беглецов, – как он сам не раз в Парящем порту или предместьях Нижнего города.

В руке до сих пор жила отдача от выстрела – может, поэтому ему настолько больно, может, дело уже вовсе не в лиловой змейке, затихшей у него между пальцами?..

Не думать – он всегда хорошо это умел. Но лицо незнакомца снова и снова вставало перед глазами, даже боль не могла прогнать его. В такие мгновения этот смуглый юноша начинал казаться почти близким.

Словно на самом деле они хорошо знали друг друга – словно в иной жизни могли стать друзьями.

До сих пор его удачи хватало на всех. Иначе никак не объяснить, что им удалось выбраться из дворца, подать знак Лио – медальон, подаренный им, замерцал, оповещая, что сигнал получен, – и добраться до условленного места, древнего каменного строения, заросшего плющом так густо, что почерневшие стены под ним были почти неразличимы. Домик стоял у неглубоких каменных траншей – когда-то здесь добывали соль, но теперь место пришло в запустение. Его захватили птицы и летучие обезьяны – поначалу они попрятались, завидев людей, но успели осмелеть и теперь пели, визжали и галдели вовсю.

Не лучшее место, чтобы скрываться долго, но другого уединённого уголка недалеко от дворца, скрытого деревьями и находящегося на некотором расстоянии от тракта, Унельм не знал.

Говоря начистоту, он вообще не был таким уж знатоком здешней местности. Прямо сейчас он от всего сердца надеялся, что Лио сумеет отыскать их по его сбивчивому объяснению, поведанному медальону, и поскорее.

С этим планом всё тоже было не так уж гладко, как хотелось бы. Красный Дракон вряд ли предполагал, что новый знакомый мог вызвать гнев самой императрицы. Продолжить воевать с Верраном, который вряд ли оставит его самого в покое, – одно дело. Бросать вызов хозяйке Вуан-Фо, будучи контрабандистом и беглецом, – совсем другое.

Что, если Лио откажется помогать?

Вслух Унельм ничего не говорил о своих сомнениях. Дёргающая боль не давала ему сосредоточиться. Кроме того, ему не хотелось пугать Омилию. Её состояние и без того тревожило его.

Мил как будто совсем не обращала внимания на то, что её роскошные одежды порвались и запачкались, пока они перелезали через изгороди и продирались через кусты, или на то, что сидеть приходится прямо на земляном полу, подвернув под себя ногу. Наверное, естественно, что наследница Кьертании, впервые столкнувшаяся с реальной опасностью, пребывает в глубоком шоке.

Но было что-то ещё – Унельм чувствовал её страдание