Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Они знали досконально, где и когда он вынырнет. И тут нельзя исключать, что сами метедоры, выполняя какие-то обязательства, а может и по личной инициативе, докладывают, о чем следует и кому следует. Вполне может быть. Нравы тут в этом плане достаточно легкие. Чтоб не сказать – свободные. Но, если так, значит, они получили добро на перемещение беглецов в Тархон, а вот для чего это было сделано, следует понять. Но не сейчас. Пока нужно о другом.

Еще вариант, что они отслеживают его перемещения каким-то другим способом. Несколько раз уже он убеждался, что да, отслеживают. Например... Да они постоянно за ним по пятам ходят! Взять хотя бы тот случай, когда они с Лудильщиком бегали от них по Эрусалимии. Тогда они явно их выследили. Но с ним, правда, был Лудильщик, так что, может, маячок висел на нем. Все эти чипы, имплантаты – на раз отслеживаются. Слава Богу, он от этой дряни пока чист. А, значит, можно надеяться, что ему таки удастся оторваться от слежки.

Нет, таки не удалось.

Едва Сан Саныч сформулировал мысль о надежде, как из-за кирпичного угла дома, за которым он прятался, тихо, на мягких, что называется, лапах, выступили два усии и, ноги на ширине плеч, руки за спину, встали перед ним. Молча. Сапоги, портупеи надраены, галифе, кительки отутюжены, на головах фуражечки с синими околышами, под козырьками глаза горят. Зеленые. Словом, все, как товарищ Берия любит.

Немая сцена.

Вот, дьявольщина! – в совершенном восхищении воскликнул господин Доманский. Служба у них поставлена выше всяких похвал, есть чему поучиться. Надо будет в будущем себе командировку сюда выписать, за передовым опытом смотаться.

Решив так, он поманил одного из усий к себе пальцем. Тот сначала никак на жест не повелся, но потом, будто получил разрешение, выступил вперед на два шага.

Тогда, глядя прямо в его ясные изумрудные глаза, подполковник четко произнес:

– Нужна личная встреча с товарищем маршалом. Немедленно. На нейтральной территории.

Усия на запрос никак не отреагировал. Замерев, он продолжал, не моргая, глядеть на Доманского, будто переваривал его слова. Пользуясь паузой в ожидании ответа, подполковник открыл полученную от дона пачку и закурил. Нормальный табак. Глаза и уши? – думал он. Ну вот, давайте...

Он пускал дым и думал, что, конечно, со всеми главными действующими лицами этой истории надо договариваться. Придется. Ему казалось, это вполне возможно, недавний разговор с доном Севрюхой был тому подтверждением. Что ж, настала очередь товарища маршала. Вообще-то, он собирался поговорить с ним первым, не его вина, что встречу пришлось перенести. Товарищ должен это понимать... Должен.

Он как раз успел докурить сигарету, когда ответ на его запрос, судя по всему, был получен. Усия вдруг принял строевую стойку и механическим голосом произнес: – Следуйте за нами. И – приглашающий жест руки, в которую сторону следовать. Сан Саныч бросил окурок под ноги и тщательно его растоптал.

– Что ж, ведите, – сказал.

Его препроводили на одну из тихих улочек недалеко от расположения Кустодии.

Дом из серого камня, полукруглые окна, много лепнины, выкрашенной белой краской. Стиль определить трудно, эклектика.

Небольшое кафе, или ресторанчик на первом этаже. Без вывески. Окна освещены. Подумалось, что хорошо бы смотрелись на тротуаре перед входом какие-нибудь растения в кадках, но растений не было, и тротуар был пуст. И все равно, вполне буржуазно, отметил Сан Саныч. И тут же поймал сам себя на слове. А тебе, наверное, кажется, что маршалу больше подошла бы обкомовская столовка? – подумал он. Обкомовская столовка? Это вообще, откуда? Может, тогда наркомовская? Вот уж где Доманский точно не бывал, что там, что там! А против буржуазного уюта он, кстати, ничего не имеет. Уют лучше неуюта.

Товарищ Берия уже сидел за столиком у стены, в углублении между двух полуколонн. Он был один в совершенно пустом зале. Кстати, никакой тут был не буржуазный шик, и, тем более, не обкомовская столовка, в которой Сан Саныч никогда не бывал. А вот в «Арагви» во времена своей учебы в академии пару раз бывал, так что сразу узнал интерьер любимого заведения Лаврентия Павловича. Часть интерьера, конечно, уменьшенная его копия, со сводчатыми потолками, открытой кое-где кирпичной кладкой палат 17 века и росписями художника Ираклия Тобидзе на потолке. Оркестр на небольшой эстраде отсутствовал, но инструменты находились на своих местах, ожидали момента, когда хозяин хлопнет в ладоши.

– А, товарищ Доманский! – радушно встретил вошедшего маршал. – Заходи, дорогой, присоединяйся к нам, мы как раз обедаем. Что-то мне фамилия твоя, слушай, знакома, а? Никак не вспомню, где встречал. Ладно, потом разберемся. Ты присаживайся, не стесняйся. В ногах, как говорится, правды нет. Но я тебе больше скажу, что нет ее и выше! Вот, пожалуйста, харчо откушай, настойчиво рекомендую, – принялся он угощать гостя, когда Сан Саныч устроился за столом. – Горячее, и рюмка чачи под него, уверен, самое то, что тебе сейчас нужно. Откушай, пока Лонгиноз шашлык по-карски нам готовит. Может, тебе чего-то другого хочется? Только скажи, и все будет...

От приятного запаха пошла кругом голова. Сан Саныч почувствовал: да, именно это ему сейчас нужно, поэтому не заставил себя уговаривать, хлопнул заботливо наполненную товарищем маршалом рюмку, зажевал хрусткой корочкой хлеба, ароматного до умопомрачения, и, придвинув тарелку, принялся хлебать густую маслянистую и обжигающую жидкость.

– Ум-ням, – приговаривал он. – Ум-ням...

Товарищ Берия следил за тем, как он ест, с ласковым восторгом и радостью.

– Вот так, – приговаривал он после каждой съеденной Доманским ложки супа, – вот так.

Лишь одолев половину порции единым приступом, подполковник перевел дух, откинулся на спинку стула и расслабился.

– Хорошо, – сказал он, переводя дух.

– Хорошо, – согласился товарищ Берия. – Очень хорошо.

– Мне кажется, я все это узнаю, – подполковник обвел пространство вокруг себя рукой. – Я здесь бывал. Не здесь, конечно, но в том месте, которое, как здесь. Ну, вы поняли.

– Конечно, мы тебя поняли, дорогой. Иначе и быть не могло. Ведь правильные, любимые места, они как песни, которые всегда с тобой. Которые ты не отпускаешь, которые тебя не отпускают. А ведь из песни, как известно, слова не выкинешь. Я раньше, по молодости еще, думал, что можно. И слово можно выкинуть, и даже всю песню целиком. А теперь понимаю – нет, нельзя. Песня, какой ее сочинили, никуда не пропадает, не исчезает. И она всегда где-то звучит, не здесь, значит,