Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Ты её отравил? — спросил я прямо.

Грач медленно покачал головой.

— Нет. Не успел. Я стоял там, смотрел на капельницу и… наслаждался. Мне было приятно думать о том, как я буду пакостить. Я прокручивал это в голове, смаковал каждую деталь. А потом решил отложить на завтра. Чтобы растянуть удовольствие и подготовиться как следует. Я ушёл, даже не прикоснувшись к её лекарствам.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — он криво усмехнулся. — Звучит как слова человека, который пытается выгородить себя. «Я планировал преступление, но не совершил его» — очень удобная позиция. Можете проверить мои карманы, руки, что угодно. Я ничего не приносил в её палату и ничего оттуда не выносил.

Шаповалов смотрел на сына с болью в глазах.

— Игорь, — произнёс он тихо. — Ты же понимаешь, что планировать такое…

— Я был болен, пап, — перебил его Грач. — Не оправдываю себя, просто объясняю. Мой мозг был отравлен. Я не мог мыслить нормально, не мог контролировать свои порывы. Каждая мысль о мести доставляла мне физическое удовольствие. Как наркотик. Я был зависим от собственной ненависти.

Внезапно дверь реанимации открылась.

На пороге стоял Мышкин. Лицо непроницаемое, взгляд тяжёлый.

— О, пациент очнулся? — произнёс он, входя в палату. — Это хорошо. Значит, можно работать.

Он окинул оценивающим, цепким взглядом Грача. Потом перевёл взгляд на меня.

— Илья, выйди на минуту. Есть разговор. Не для лишних ушей.

Я переглянулся с Шаповаловым. Тот едва заметно кивнул — мол, иди, я присмотрю.

Мы вышли в коридор. Мышкин прикрыл за собой дверь и повернулся ко мне.

— Ну? — спросил я. — Что случилось?

Он молчал несколько секунд. Лицо было мрачным.

— Илья, — сказал он наконец. — У нас проблема.

— Какая? — напряженно спросил я.

Глава 4

Мышкин шёл быстро, молча, не оборачиваясь. Каблуки его форменных ботинок стучали по полу чётко, ритмично, как метроном. Или как обратный отсчёт.

Я шёл за ним и пытался понять, что именно меня ждёт. «Не для лишних ушей» — фраза, которая в устах следователя Инквизиции не предвещала ничего хорошего. Примерно как «присядьте, пожалуйста» в кабинете онколога. Вроде вежливо, но ты уже знаешь, что дальше будет плохо.

— Двуногий, — Фырк ёрзал на моём плече, вертя головой по сторонам. — Мне не нравится его походка. Видишь, как он спину держит? Прямо, как палку проглотил. Это походка человека, который несёт плохие новости и не знает, как их подать. Я такое видел миллион раз. Обычно после такой походки кого-нибудь арестовывают. Или увольняют. Или и то, и другое одновременно. Ты не напортачил чего-нибудь, пока я спал? Не ограбил банк? Не убил кого-нибудь? Не написал донос на императора? Нет? Тогда зачем он тебя тащит в такую рань?

Мы свернули в боковой коридор, прошли мимо склада, мимо хозяйственных помещений. Мышкин остановился у двери одного из свободных кабинетов — формально просто пустой комнаты, но атмосфера внутри была… соответствующая.

Стол. Два стула. Лампа. И… Александра Зиновьева.

Она сидела за столом, сгорбившись, как будто пыталась стать меньше. Или совсем исчезнуть. Просто раствориться в воздухе и нет её.

Тушь размазана, плечи трясутся. Она выглядела не как столичная штучка с безупречным маникюром, а как напуганная девчонка, которую поймали за руку на чём-то ужасном.

— Что… — начал я.

Мышкин молча положил на стол пластиковый пакет. Внутри — флакон. Обычный медицинский флакон, какие десятками стоят в любой процедурной. Но именно его мы убирали как вещдок.

— Капельница Инги, — сказал он. — Та самая. Отравленная.

Я посмотрел на флакон. Потом на Зиновьеву. Потом на Мышкина.

— И?

— Мы сняли отпечатки, — Мышкин сел напротив Зиновьевой, но смотрел на меня. — На флаконе только её отпечатки. Ничьих больше. Ни смазанных следов перчаток, ни частичных, ни наложенных. Только Зиновьева.

— Я не знаю! — Зиновьева вскинула голову, и я увидел, что глаза у неё красные, опухшие. — Я брала его со склада, да! Это моя работа! Я готовила растворы для инфузомата! Но я ничего не добавляла! Клянусь!

— О-о-о, мамочки! — Фырк аж присел от неожиданности. — Зиновьеву подозревают⁈ Нашу Зиновьеву⁈ Столичную фифу с маникюром⁈ В отравлении⁈ Это… это… — он замолчал на секунду, подбирая слова, — … это самая нелепая вещь, которую я слышал за последние сто лет! И я слышал много нелепых вещей, поверь мне! Я слышал, как санитар Петрович объяснял начальству, что украл спирт для «дезинфекции горла»! Я слышал, как интерн Васечкин доказывал, что перепутал мочу и апельсиновый сок «потому что цвет похожий»! Но Зиновьева — отравительница? Да она крови боится! Она при виде открытого перелома зеленеет! Какое, к чертям собачьим, отравление⁈

— У тебя был мотив, Александра, — Мышкин говорил сухо, по-деловому, отрезая эмоции скальпелем профессионализма. — Ты отгадала диагноз. Единственная из всей команды распознала отравление, определила вещество, назначила антидот. Героиня. А теперь представь, как это выглядит со стороны: ты сама создала проблему — сама решила. Закрепилась в штате, выделилась перед шефом, доказала свою незаменимость.

Зиновьева смотрела на него расширенными глазами.

— Вы… вы серьёзно? — прошептала она. — Вы думаете, я отравила пациентку, чтобы потом её спасти?

— Синдром Мюнхгаузена по доверенности, — кивнул Мышкин. — Это не я придумал, это медицинский термин. Врачи, которые создают или усугубляют болезнь пациента, чтобы выступить спасителем. Редкость, но бывает.

Я стоял, прислонившись к стене, и думал.

Мышкин формально был прав. Мотив есть, я его отметил сразу же. Отпечатки есть. Логическая цепочка выстраивается. Синдром Мюнхгаузена по доверенности — реальная вещь, я сталкивался с такими случаями в прошлой жизни. Медсестра в Саратове, которая добавляла калий в капельницы пожилым пациентам, а потом героически их реанимировала. Врач в Екатеринбурге, который вводил детям аллерген, чтобы диагностировать анафилаксию.

Но Зиновьева?

Нет. Не складывается.

— Корнелий Фомич, — я оторвался от стены. — Включи голову.

Мышкин поднял на меня усталый взгляд.

— Она включена.

— Плохо включена, — я подошёл к столу и взял пакет с флаконом. — Смотри сюда. В огромном Диагностическом центре, где этот флакон прошёл через пять пар рук — склад, кладовщица, медсестра, процедурная, наконец, сама Зиновьева — на нём только её отпечатки? Только её, Корнелий. Ни одного чужого