Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Мышкин молчал.

— Это не улика, — продолжил я. — Это подстава. Кто-то тщательно протёр этот флакон, убрал все следы, а потом аккуратно нанёс её отпечатки. Или просто протёр всё, кроме того места, где она держала его, когда брала со склада. Элементарная манипуляция. Не нужно быть гением, чтобы это провернуть.

— Двуногий дело говорит! — Фырк энергично закивал. — Наконец-то кто-то тут включил мозги! Я уж думал, придётся самому вести расследование! А что, я бы справился! Фырк-детектив! Звучит солидно! Фырк-детектив и дело об отравленной скрипачке! Бестселлер! Экранизация! Номинация на «Золотого грифона»!

Мышкин потёр переносицу. Долго, с нажимом, как будто пытался выдавить из себя усталость.

— Блин, Разумовский, — сказал он наконец. — Кто из нас следователь Гильдии, а?

— Ты.

— Вот именно. И я сам должен был это увидеть. Чёрт… Я спал четыре часа за двое суток. Глаз замылился.

Он замолчал, глядя на флакон. Потом выпрямился, и я увидел, как в его глазах снова зажёгся профессиональный огонёк. Усталый, но упрямый.

— Но это странность, Илья. Не алиби. Странность не освобождает её от подозрений. Мотив есть, отпечатки есть. Я обязан её задержать. По процедуре.

Зиновьева тихо всхлипнула.

Я подошёл к Зиновьевой. Встал напротив, положил руки на стол, нависая над ней. Не для запугивания, а скорее для контакта. Мне нужно было видеть её глаза. Вблизи и без помех.

— Смотри на меня, — сказал я. — В глаза.

Она подняла заплаканное лицо. Тушь размазана, нос красный, губы дрожат. Но взгляд — взгляд она не отвела. Посмотрела прямо, не моргая. Как человек, которому нечего скрывать.

Или как человек, который очень хорошо умеет притворяться. Но это мы сейчас проверим.

— Ты это сделала?

Голос у неё дрогнул, но ответ прозвучал твёрдо:

— Нет. Илья Григорьевич, клянусь всем, что у меня есть… не я. Я не отравительница. Я лекарь.

Я активировал Сонар.

Не в полную мощность — мне не нужно было сканировать её органы или искать патологии. Мне нужно было другое. Тончайшая настройка: пульс, микрореакции зрачков, уровень кортизола, потоотделение, микромимика. Всё то, что в прошлой жизни называлось полиграфом, а в этой интуицией опытного целителя.

Пульс — сто двадцать. Высокий, но ровный. Страх, не ложь. При лжи пульс скачет характерными рваными импульсами, при страхе — просто частит.

Зрачки расширены, но реагируют на свет симметрично. Нет тех микроколебаний, которые появляются, когда человек конструирует ложь на ходу.

Кортизол зашкаливает. Но опять же от страха, не от чувства вины. Разные гормональные профили, разные паттерны выброса.

— Фырк, — мысленно обратился я к своему пушистому детектору. — Аура?

Фырк уже сидел на столе, уткнувшись носом чуть ли не в лицо Зиновьевой. Та, разумеется, его не видела.

— Чисто, двуногий, — ответил он. — Ну, то есть, она вся перепугана до ботинок и, кажется, намочила штаны, но аура трясётся, как желе в землетрясение. И гнили нет. Той мерзкой гнильцы, которая появляется, когда двуногий врёт, зная, что врёт. Нету его. Ни капельки. Она чиста, как слеза младенца. Ну, или как младенец слезы. В общем, не она это, двуногий. Голову даю на отсечение. Хотя нет, голову не дам, она мне самому нужна. Хвост дам.

Этого было достаточно.

Я выпрямился, повернулся к Мышкину. Говорил громко, чтобы Зиновьева слышала каждое слово.

— Я верю своим людям. Она в моей команде, а это значит, я должен ей доверять. Это не она.

Мышкин смотрел на меня, прищурившись.

— Илья, «верю» — это не юридический аргумент.

— А «отпечатки на протёртом флаконе» — не доказательство. Мы оба это знаем.

— Мне нужны факты, а не вера.

— Факт первый — флакон протёрт. Факт второй — она опознала яд и спасла пациентку. Если бы она хотела убить Ингу зачем ставить диагноз? Факт третий я проверил её, и она не лжёт.

— «Проверил» — это как? На глазок?

— Именно, — ответил я. — Который, между прочим, ещё ни разу не ошибался. И ты это знаешь, Корнелий. Ты видел мои заключения. Ты знаешь цену моей диагностике.

Мышкин молчал. Потёр подбородок. Посмотрел на Зиновьеву — та сидела, замерев, боясь дышать. Потом снова на меня.

— Корнелий, — я понизил голос. — Я прошу тебя. Доверься мне. Копай дальше, ищи настоящего отравителя, но не ломай ей жизнь. Если я ошибусь — я возьму ответственность на себя. Всю. Полностью.

Пауза. Долгая, тягучая. Битва взглядов. Два упрямых мужика, каждый из которых привык, что последнее слово остаётся за ним.

Мышкин моргнул первым.

— Чёрт с тобой, Разумовский, — он выдохнул. — Твоего слова мне достаточно. Но если она сбежит…

— Не сбежит.

— … или если всплывёт что-то новое…

— Тогда разберёмся. Но сейчас — отпусти её. Ей нужен отдых, а не камера.

Мышкин потёр переносицу. Кажется, это был его любимый жест. И в итоге кивнул.

— Ладно. Свободны, Александра Викторовна. Но из города не уезжать. И быть на связи.

Зиновьева подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но уже другие — не от страха, а от облегчения и благодарности. От чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

— Спасибо, — прошептала она.

Я кивнул.

— Иди отдыхай. Завтра — рабочий день.

— Надо же, какой ты у нас авторитетный! — Фырк наблюдал за происходящим с явным удовольствием. — Одно слово и цепной пёс Инквизиции поджал хвост! Отпустил подозреваемую! Без залога, без подписки о невыезде! Ну, почти без подписки. Ты опасный тип, двуногий. Очень опасный. Я бы даже сказал — харизматичный. Если бы не боялся, что ты зазнаешься и станешь совсем невыносимым.

Зиновьева вылетела из кабинета, зажимая рот рукой, чтобы не зарыдать в голос. Быстро, неровно простучали каблуки по коридору и стихли за поворотом.

Мы с Мышкиным вышли следом. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Вид у него был — краше в гроб кладут. Щетина, мешки под глазами, воротник мундира расстёгнут. Не следователь Инквизиции, а усталый мужик после двух суток без сна.

— Значит, не Грач, — сказал я. Не спросил — констатировал.

— Не Грач, — подтвердил Мышкин, не открывая глаз. — Улик нет. Я успел поговорить с Ингой, пока ты там драму с отцом и сыном разводил.

Я мысленно отметил: