Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

– Ты тоже взлетишь высоко, – заметил Унельм, касаясь плеча Луделы. – Раз у владетеля будет жена из препараторов, неудивительно, что наши его поддержали, так? Я уверен, что-то изменится к лучшему уже сейчас. Сроки службы уменьшат, это уж наверняка. Выйдете с Мелом в отставку, и станешь госпожой Валлени. Звучит впечатляюще, разве нет?

– Пожалуй. Родители Мела с ума сойдут. – В глазах её появилось мечтательное выражение, и на мгновение Ульм посочувствовал неведомым господину и госпоже Валлени.

А потом представил себе фамильный портрет на стене особняка – благообразный Мел, который с годами наверняка немножечко располнеет, не менее благообразные дети – кому, как не крепкой и неунывающей Луделе, вынести всё, что сопутствует реабилитации?.. И сама мать семейства – женщина в бархате и шелках, с высокой причёской под прозрачным покровом, какие носят знатные динны только по особым случаям… Сумеет ли художник, нанятый для этого портрета, уловить так и не угасший непокорный огонёк в глазах девчонки, родившейся в Нижнем городе, а после ночами корпевшей над учебниками кропарей, днём между бесконечными часами службы в крови и плоти не забывая всматриваться в лица мужчин: не тот? может быть, этот?..

Девчонки, хохотавшей над чужой нерешительностью, опасно перегибавшейся через поручни на террасах Парящего порта – и целовавшей Ульма на одной из площадок, не смущаясь чужих взглядов.

– Думаешь обо мне, м? – Она улыбнулась совсем как прежняя Лудела. – Смотри, Фокусник, это ведь не в последний раз. Ещё скучать будешь.

– В этом я не сомневаюсь, – ответил он совершенно искренне, и Лу опустила глаза.

– Могу я обнять тебя на прощанье? Обещаю не распускать руки, даже если очень захочется.

Вместо ответа он сам привлёк её к себе, крепко обнял, чувствуя, как бьётся чужое сердце.

– Я буду скучать, Лу, – шепнул он, чувствуя запах пушистых волос, которые тут же полезли ему в рот и нос. Волосы пахли яблоками и чем-то химическим – должно быть, после работы в лабораториях кропарей.

А потом вдруг её тело дёрнулось в его руках – странно ослабело и, задёргавшись, стало оседать на пол. Лудела не издала ни звука – отстранившись, Унельм увидел, как из уголка её рта вытекает тёмная струйка. Он не сразу понял, что это, – и, даже поймав её взгляд, полный не боли, недоумения, всё ещё не понимал.

За спиной у Луделы стоял Крыса. Человек Белого Веррана был одет в форму работника порта, но Унельм сразу узнал его. По лицу Крысы расплывалась весёлая улыбка – совсем как у старого друга, случайно встреченного на прогулке. В руке он сжимал нож, обагрённый алым.

– Мне так и сказали, что она может быть с тобой, – прошептал он Ульму, а потом наклонился к уху Луделы, сидевшей спиной к нему на полу – только Унельм, рефлекторно продолжавший сжимать её в объятиях, удерживал её от падения. – Ваш брат передал: ему жаль. И ещё: он всегда будет любить вас… Но так оно всё же спокойнее.

Крыса снова замахнулся, и Ульм бросился на него. Лудела упала на пол.

В тот момент Унельм не думал ни о чём – ему безразличны были обездвиженные пальцы, и перевязанное запястье, и то, что он безоружным кинулся на человека с ножом.

Прямо сейчас, оглушённый болью и шоком, он хотел одного: любой ценой стереть эту улыбку с лица Крысы… стереть его самого с лица земли.

– У-у-ульм… – Стон, сорвавшийся с губ Луделы, напоминал бульканье, но Ульм не мог прийти ей на помощь. Они с Крысой рухнули на пол, и вот уже несколько мгновений только везение сохраняло ему жизнь. Нож Крысы вонзился в доски пола совсем рядом с его лицом. Несвежее дыхание обожгло, пахнув луком.

– Да брось, Фокусник, – шепнул Крыса, снова улыбаясь. – Она уже не жилец. Лучше бы дал мне закончить… Ей же было б легче…

Зарычав, Ульм схватил Крысу за горло – левой рукой. Они прокатились по полу, и пальцы Крысы с грязными острыми ногтями впились Ульму в лицо – силясь столкнуть Крысу с себя, он пытался схватить нож, застрявший в щели между половицами.

– Угомонись, – прошипел Крыса, – твоя песенка тоже спета… Свидетели ему не нужны… По правде сказать… я даже надеялся, что ты тут будешь…

Унельм ударил его правой рукой и вскрикнул от боли – а сразу вслед за тем глаза Крысы торжествующе сверкнули. Ульм скорее почувствовал, чем понял: тот нащупал-таки нож.

Умереть раз и навсегда, по-настоящему, умереть от руки Крысы?

Унельм забился изо всех сил, силясь сбросить его с себя, вывернуться из-под чужого тела, ставшего разом тяжёлым, как скала… А потом Крыса вдруг заверещал, задёргался, как подстреленная птица.

Омилия, бледная как снег, но с решительно сжатыми губами, вонзила нож, который подарил Ульму Тосси, Крысе в спину.

– Сучка! – Всё ещё завывая от боли, Крыса замахнулся ножом на Омилию.

Его хватка ослабла, и Унельм наконец сбросил его с себя, а потом бросился на него сзади, всем телом давя на рукоять ножа Тосси и обхватывая шею Крысы.

Тот бешено молотил руками, обезумев от боли, – на мгновение Ульм ощутил, как правое ухо будто кипятком обожгло, но не разжал хватки. Его рубашка пропиталась горячей влагой. Пахло луком, кровью и болотом.

Постепенно движения Крысы стали более медленными, судорожными, а потом замерли совсем. Тяжело дыша, Ульм наконец отпустил его. Крыса с тяжёлым стуком рухнул на пол.

– Он мёртв? – спросила Омилия тихо. Лицо её было теперь не белым – почти зелёным. На кончиках дрожащих пальцев была кровь.

Унельм должен был успокоить её, обнять, но прямо сейчас он не мог думать ни о чём, кроме Луделы.

Он осторожно уложил её голову к себе на колени. Беспокоился он напрасно – кровь из её рта не начала идти сильнее, и лицо, бывшее почти спокойным, не изменилось. Её глаза смотрели мимо него, не видя.

– Лу, – прошептал он, убирая светлые пряди с её лица. – Лу…

Она не ответила и никак не показала, что слышит.

– Нужно позвать помощь, – сказала Омилия, и он услышал, что она плачет. – Нужно…

Лудела дышала совсем тихо – и это, наверное, значило, что ей уже не слишком больно. Всего на мгновение Ульму показалось, что в её взгляд вернулась прежняя осмысленность. Что она посмотрела на него.

Унельм чувствовал, что должен сказать ей что-то – слова, которые будут самыми правильными сейчас, даже если никогда не были правдой, – но, толком не понимая, что говорит, всё повторял