Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Я снова оказался в гулкой тишине приемной. Ротмистр Соколов тут же шагнул мне навстречу, его лицо было как всегда непроницаемо. Он ничего не спросил.

Я не знал, кто я теперь в глазах этих людей — герой, спасший Империю от невидимой угрозы, опасный преступник, нарушивший шаткое равновесие мира, или просто пешка, которую временно сняли с доски, чтобы решить, стоит ли возвращать ее в игру или пожертвовать ради более важной комбинации.

Я знал только одно: петербургский гамбит только что начался. И ставки в этой игре были выше, чем все золото Сибири. Нужно было действовать, не дожидаясь их «решения».

Глава 12

Глава 12

Разговор с Горчаковым у меня оставил двойственное чувство. С одной стороны, я получил свободу передвижения и туманное «добро» на частную инициативу. С другой — я с абсолютной ясностью понял, что в своей маньчжурской войне я, увы, одинок. В случае провала Петербург не просто умоет руки, а с удовольствием принесет меня в жертву, чтобы успокоить Лондон и Пекин. Все риски ложились на меня. А риск был огромен! Моя армия была плохо вооружена, и пятьсот американских карабинов, которые прибудут в лучшем случае через полгода, были каплей в море.

На следующее утро, пытаясь развеяться, я сидел за столиком в модном «Кафе-де-Пари» на Невском. Стояло сырое и серое, типично петербургское утро. Я заказал кофе и взял свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей», чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей.

Газета пестрела новостями. Отчет о заседании Государственного Совета, светская хроника, реклама новомодных шляпок… И вдруг мой взгляд зацепился за два заголовка на третьей полосе.

Первый, набранный крупным шрифтом, гласил: «ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ УСМИРЕНИЕ ЦАРСТВА ПОЛЬСКОГО: РАЗГРОМ ПОСЛЕДНИХ ШАЕК МЯТЕЖНИКОВ В АВГУСТОВСКИХ ЛЕСАХ». В статье с казенным пафосом описывалось, как доблестные русские войска рассеяли последние банды инсургентов, завершив тем самым славное дело восстановления порядка.

А прямо под ней шла заметка поменьше, но куда более интересная для меня: «Бдительность Императорского Флота. У берегов Пруссии перехвачена контрабанда». В ней говорилось, что корвет «Сокол», несший патрульную службу в Балтийском море, задержал голландский пароход «Ван Краабе», на борту которого был обнаружен крупный груз оружия — более тысячи английских нарезных винтовок системы Энфилда, предназначенных для польских мятежников.

Я отложил газету и уставился в окно, на проносящиеся мимо кареты, но не видел их. В голове, как вспышка, сложилась простая и гениальная в своей очевидности картина.

Польское восстание, то самое, из-за которого я чуть не пострадал в прошлый мой визит в Петербург, наконец-то подавлено. Тысячи повстанцев убиты, взяты в плен, бежали за границу. Их оружие, то, что не было брошено на полях сражений, теперь трофеями свозилось на армейские склады. А тут еще и перехваченные контрабандные партии: десятки тысяч стволов превосходных, современных, нарезных европейских ружей, лежащих теперь мертвым грузом в арсеналах. Для армии, где требования единообразия особенно важны, этот разнокалиберный зоопарк был абсолютно бесполезен.

А для меня… для моей армии… это было натуральное сокровище!

Я вскочил, бросив на стол несколько монет. План, дерзкий и простой, родился в одно мгновение. Зачем ждать американские карабины? Зачем рисковать, связываясь с контрабандистами? Нужно было просто взять то, что плохо лежит, причем самой Империи было абсолютно не нужно. Отчего бы не выкупить эти трофеи у казны? Это будет быстрее, надежнее и наверняка дешевле любых иных вариантов! И, что немаловажно, я уже знаю, к кому именно пойду с этим предложением!

Поймать генерала Игнатьева оказалось делом непростым. Он, как ртуть, метался между Азиатским департаментом, Зимним дворцом и военным ведомством. Но когда я через посыльного передал ему записку всего из трех слов: «Оружие для Маньчжурии», — встреча была назначена на тот же вечер.

Вернувшись в гостиницу «Демут», я едва успел переодеться, когда половой доложил о посыльном. Мне передали плотный конверт с гербом на сургучной печати. Внутри, на листе дорогой бумаги, каллиграфическим почерком адъютанта было выведено короткое приглашение: «Генерал-майор Игнатьев будет рад видеть Вас сегодня вечером у себя. В девять. Для частной беседы». Внизу был указан адрес — особняк на Английской набережной.

Ровно в девять я был на месте. Особняк, принадлежавший семье Игнатьевых, был не таким помпезным, как у Неклюдова, но дышал старинным аристократизмом и — что бросалось в глаза — был полон экзотических трофеев. В просторном холле стояли китайские вазы, на стенах висели кривые турецкие ятаганы и богато украшенные черкесские шашки. Чувствовалось, что здесь живет не кабинетный чиновник, а человек войны и дальних странствий.

Сам Игнатьев принял меня в своем кабинете — огромной комнате с высоким потолком, заставленной книжными шкафами и столами, заваленными картами Азии. Нас оставили одних. Нам подали чай в тончайших фарфоровых чашках и серебряную коробку с папиросами.

— Угощайтесь, — сказал Игнатьев, сам с удовольствием закуривая. — Турецкий табак, прямо из Стамбула. Ну-с, господин Тарановский. Третьего дня я вас внимательно слушал у министра. Идея ваша мне по душе. Дерзко.

— Мне самому она нравится. Но, как вы понимаете, для успеха нужно очень много оружия! — с усмешкой пояснил я.

Он выпустил струю ароматного дыма и остро взглянул на меня умными, проницательными глазами.

— Хочешь вооружить свою орду, Тарановский? — хищной усмешкой спросил он. — Одобряю. Чем больше твои головорезы перережут там глоток, тем меньше работы будет для наших батальонов в будущем. Чем могу помочь?

Тут я коротко и по-деловому изложил ему свой план о трофейном польском оружии, которое без дела валяется на складах, добавив, что готов выкупить у казны крупную партию по разумной цене.

Он слушал, не перебивая, пил мелкими глотками чай, но я чувствовал, что идея ему нравится.

— Неплохо, очень неплохо! — подытожил он услышанное. — Убить двух зайцев одним выстрелом — и казну пополнить, и себя вооружить, не привлекая внимания англичан! Умно! Только вот… — он нахмурился, — для такого дела моего слова мало. Тут нужна воля самого военного министра. А Дмитрий Алексеевич Милютин, — он скривился, — человек сложный. Реформатор, умница, но осторожен, как старая дева. Может и отказать.

— Так убедите его, — сказал я просто.

Игнатьев посмотрел на меня с усмешкой, в которой восхищение моей наглостью смешивались с сомнением.

— Вы думаете, это так просто, Тарановский — вот так взять и убедить министра нарушить десяток циркуляров?

— Я думаю, вы, генерал, умеете находить нужные слова, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Особенно, когда речь идет