Создатели монстров - Рональд Гросс

меня ждет медленное угасание от голода. К тому времени, как этот дурак Хомура вернется, я уже не буду принадлежать этому миру. Муж и жена – одна сатана? Одна смерть – вот что этот подонок Мурото хотел мне сказать. Возможно, он даже предвидел, что когда-нибудь произойдет что-то подобное. Ну что ж, я отпраздную смерть здесь, в «горном храме», – с сердцем гордым и очищенным от порока!

Перевод с японского Г. Шокина

Рональд Росс

Жертва вивисекции

В 1860 году, получив медицинское образование в Лондоне и располагая небольшим состоянием, я решил посетить различные университеты и научные общества мира. Я путешествовал по Германии, Франции, Испании, Италии, России, Персии, Турции, Индии и Китаю. Увидев легион микстур, вливаемых в больных, выслушав противоречивые мнения пяти тысяч профессоров, я в конце концов убедился, что лучшее лекарство от большинства болезней – вода, принимаемая внутрь. Еще я пришел к выводу, что жизненно необходимо основательнее изучить психологию; как мы можем починить часы или машину, если не знаем принципов их работы? Конечно, горячее масло может принести пользу, если его влить в устройство, но оно может и засорить механизм. Гигиена – самая важная часть медицины. Но физиология еще важнее, без нее мы просто надеваем очки и блуждаем в темноте. Эти великие тайны жизни и смерти, рождения, роста, действия и мысли были для меня Мексикой, а их решения заменяли Эльдорадо. И поэтому я с энтузиазмом ступил на землю Америки, страны экспериментов. Я отправился на восток, встречаясь с людьми, прежде мне знакомыми только по научным трудам. Но я остался не вполне доволен.

В большом городе Сноггинсвилле я повстречал хорошо известного доктора Силкатта, прославившегося замечательными сочинениями о мозговой деятельности политиков. Он оказался таким же адептом психологии, как и я. В то время всеобщее восхищение вызвало его недавнее замечательное открытие, что золото, приложенное к нервным окончаниям чиновников, производит совершенно иной эффект, нежели медь. Прикосновение первого из упомянутых металлов к ладони вызывает сокращение сгибающих мышц, в то время как прикосновение второго ведет к сокращению разгибающих мышц. Сам ученый был высок, худощав и не склонен к шуткам. Он жил в собственных апартаментах при госпитале. Я оставался при нем довольно долго, и мы стали друзьями. Вместе с доктором проживал старый джентльмен, страдавший от слабоумия, – я поначалу полагал, что это отец ученого.

Накануне того дня, когда я намеревался покинуть Сноггинсвилль, Силкатт повел меня в свой частный музей медицинских курьезов. Помню, когда мы вошли в комнату, он, сильно увлекшись спором, оставил дверь открытой. Переходя от одного экспоната к другому, мы наконец добрались до самого любопытного приспособления. Грубо говоря, это был двойной насос с четырьмя трубками (по две от каждого насоса), соединенных с центральным механизмом. Каждая помпа представляла собой тяжелый квадрат, действовавший по принципу поршня. Если установить этот механизм на полу, он мог совершать движения вверх и вниз без рычагов. Силкатт, казалось, хотел пройти мимо, но я поинтересовался, для чего нужно это приспособление, но не успел я закончить фразу, как позади послышался крик, заглушенный взрывом смеха. Там стоял вышеупомянутый пожилой джентльмен, тоже осматривающий заинтересовавшую меня конструкцию. Силкатт тут же нахмурился и ухватил старика за руку. Тот поднял правую ногу и поставил ее на низкую скамейку, находившуюся совсем рядом. Его лицо налилось кровью, и белые волосы, брови и небольшие бакенбарды резко контрастировали с цветом его кожи. Вены на шее набухли, а на лбу выступили капли пота. Его зубы сжались, а глаза выкатились. И хотя вся эта трансформация заняла лишь несколько секунд, казалось, что мужчина испытывает жестокие телесные страдания. Он согнулся, как будто поднимал обеими руками огромную тяжесть, а потом начал двигать руками вверх и вниз, как будто управляя описанным выше насосом. Он то смеялся, то кричал, через несколько секунд на губах у него выступила пена, он затрясся и повалился на пол в эпилептическом припадке.

Силкатт сказал:

– Он не мой отец. С ним часто случаются такие приступы. Он прожил со мной около двадцати лет. Сегодня я отдам вам рукопись, где описан его случай, а также этот механизм. Единственное условие – вы не должны обнародовать содержание документа, пока мы оба живы.

Прежде чем лечь спать, я обнаружил на прикроватном столике рукопись, в конце стояла подпись «Уильям Силкатт». Открыв папку, я прочел нижеследующее…

* * *

Я работал в госпитале в Сноггинсвилле в качестве практиканта-медика с 1838 по 1840 год. Патрик Макаллиган, мужчина лет сорока, был здешним санитарным инспектором. Тогда он увлекался экспериментальными исследованиями в области физиологии и терапии. Ему требовался ассистент, и он обратил внимание на меня. Меня обе темы живо интересовали, мы целыми днями трудились в лаборатории. Лазарет располагался на холме, это длинное здание с башенками на концах крыши. В то время пациенты занимали только половину здания. В верхней части башенки в пустующем крыле располагалась наша лаборатория. Здесь мы работали и зачастую спали, порой целыми днями не видя других людей. Лаборатория состояла из пяти комнат: зал для подопытных животных, химическая лаборатория, зал с микроскопами, мастерская, операционная. Это последнее помещение находилось в центре башни, окна операционной выходили на запад. Стены были окрашены в черный цвет, чтобы на них не оставалось заметных следов крови. В углу стояли таз и кувшин. Вдоль стен были столы с разными ножами, пилами, пинцетами. В ярде от одной из стен находилась обычная печь, труба тянулась прямо к крыше. В центре помещения стоял операционный стол, остроумно величаемый нами «алтарь науки», – сложная конструкция, обтянутая кожей и покрытая водонепроницаемой пленкой. Стол можно было раздвинуть или, наоборот, сдвинуть, чтобы на нем могла комфортно уместиться хоть обезьяна, хоть морская свинка. К нему крепилась паутина ремней. Дверь и окно были обиты специальным материалом, чтобы звуки, вырывающиеся из операционной, не побеспокоили пациентов.

Макаллиган был ирландским эмигрантом. Роста он был среднего, бледный, со светлыми песочными волосами. Он отличался серьезностью. Большие передние зубы блестели, когда он разговаривал. Руки у него были длинные и волосатые. Углубляясь в исследования, он сутулился и опускал голову. Длинный шрам тянулся от его левого глаза ко рту, и это уродство делало доктора еще более замкнутым. Он был протестантом и, когда не занимался вивисекцией, чаще всего перечитывал сборник гимнов, частенько напевая их про себя. Он говорил мне, что был сыном ирландского врача и ушел из дома в семнадцать лет после семейной ссоры.

Мы часто обсуждали ужасную проблему смерти. Можно ли ее предотвратить? Может ли наука надеяться