Создатели монстров - Рональд Гросс

начинала раскачиваться туда-сюда. Темнота тоже начала сгущаться, и хотя еще не было и половины седьмого, черные облака наскоро заволокли небо. Мы возились уже больше часа, пытаясь опередить время, как будто гребли против течения. Руки мои устали, и я сильно вспотел. Макаллиган кричал и смеялся, словно пьяный или сумасшедший, его лицо опухло от натуги, а длинные светлые волосы сбились ему на глаза. Внезапно взгляд мой упал на термометр в ванне, позволяющей поддерживать температуру крови на уровне необходимых 100 градусов. Термометр показывал 97,4. Огонь в печи угасал.

– Нужно поддать жару, – заметил я.

– Давай, подложи, – ответил Макаллиган. – Но мы оба должны остановиться разом.

По его сигналу мы перестали качать и я, стоявший ближе, подскочил к печи, распахнул дверцу и забросил внутрь целое ведерко угля. Когда я вернулся, пациент потерял сознание, мы тотчас вернулись к работе. Я заметил:

– Он тогда чуть не вырубился, Макаллиган.

– Че такое? – пробормотал пациент, озираясь. – Забери вас преисподняя, черти, как вы прознали, что меня кличут Макаллиган?

– Что, правда? – спросил Макаллиган, и брови у него поползли вверх.

– Дык!.. Ясен пень, Джозеф Макаллиган из замка Макаллиган в графстве Лейтрим, сын старого Макаллигана оттуда ж! Будь я проклят, если не так!

Едва прозвучали эти слова, как мой напарник издал самый ужасный вопль, какой мне только доводилось слышать.

– Так ты мой брат! – заорал он. – Ха-ха-ха! Взгляни на это! – И он показал на свой длинный шрам. Челюсть пациента отвисла, он сильно задрожал. Когда мой друг стал качать медленно, больной повалился на спину и запричитал без всякого акцента:

– Ах, до чего же!.. Они отправили моего брата, чтобы досаждать мне. Того самого, кому я нанес удар ножом и оставил шрам на лице – просто потому, что он старше меня всего на пять минут и именно ему доставались все деньги? Так ты не умер, милый Патрик? Ты не призрак, о, диво! Ты меня не умучишь, хоть мы с отцом и выкинули тебя в Америку?

– Нет, нет! – кричал Макаллиган. – Я жив! Ты жив! Мы все живы! Я хирург в госпитале Сноггинсвилля. Я открыл способ воскрешать мертвых, вливая им в вены горячую свежую кровь. Мне требовался подопытный, истекший кровью до смерти. Ты был первым, кто нам подвернулся. Если мы перестанем качать на пару минут или печь погаснет и вода остынет, тогда кровь свернется и ты тотчас умрешь!

Не могу описать, какое лицо было у Джозефа Макаллигана во время этого монолога. Он сыпал проклятиями, бранил брата, устроившего такой опыт, и звал на помощь. Но ветер заглушал его крики. Он то молился, то плакал. Мои руки совсем уже устали, и спина ныла, напоминая, что телу требуется отдых. Внезапно заходящее солнце, уже почти коснувшееся горизонта, выглянуло из-за облаков и бросило алый отсвет на лицо Патрика Макаллигана. Я никогда не забуду выражения этого лица – казалось, оно принадлежало не человеку, а обезьяне. Оно было красным и морщинистым, рот широко распахнулся, обнажая зубы и даже десны. Язык высунулся наружу, вены на горле и лбу набухли, длинный шрам на щеке побелел и как будто увеличился в длине, протянувшись до верхней губы и расширившись у лошадиных зубов. Галстук и воротничок были расстегнуты, и доктор дышал очень быстро, как пес. Круглые выпученные глаза смотрели прямо на Джозефа Макаллигана – не с яростью и не с ужасом, а вообще без всякого выражения. Единственный луч кроваво-красного света, протянувшийся от окна, казалось, коснулся Патрика Макаллигана с некой особой целью. Потом луч скользнул по его волосам. Был виден лишь он один: луч, осветивший его, растаял без следа. Я разглядел и руки Патрика, сжимавшие насос: они неимоверно напряглись, и вены на них набухли.

Он негромко заговорил:

– Ты причинил мне зло. Мы близнецы, и я был слабее. Ты должен был защищать меня, а не изводить. Мы оба любили Люси Хэган, но она предпочла меня. Однажды я сказал: «У меня есть мозги, мне не нужно имущество, я попрошу Люси выйти за меня замуж, и мы уедем в Америку!» Я пошел к ней через лес. Ты валил там деревья. Ты бросил в меня топор, крикнув: «Я тебя одолею, слабак!» Сталь рассекла мне щеку. Неделю спустя я пришел к Люси. Она сказала, что подумает обо всем, и вечером отправила мне отказ, написанный по-французски, и сборник гимнов, где были отмечены ее любимые строки. Она сообщила мне, что собирается выйти за тебя. Я встретился с ней, чтобы поблагодарить за гимны, и убил на месте. Потом я укрылся в Америке и там узнал, что отца нашли мертвым в постели. Я сказал: «Мой брат Джозеф убил его». Оба мы убийцы, и вполне естественно, что мы сделали следующий шаг и стали вивисекторами – и это наша кара.

– Ну, – ответил второй, обернувшись к лучу света, – думаю, что тебе, а не мне, надо было заняться таким учением природы. У тебя и интересу немало, и причина была – ударил же я тебя по щеке. Ежели ты качать больше не хочешь, так позови кого на помощь, чтоб тебя сменили. Да притащи чего-нибудь холодненького, а то жажда меня мучит чертовски.

– Если один из нас остановится хоть на пару минут, ты умрешь, ясно? А обезьян у нас больше нет, – сказал Патрик. – Одним насосом не обойтись, тебе легкие разорвет. И звать на помощь бесполезно – никто тут не услышит. Нужно как минимум четыре минуты, чтобы добраться до другого крыла здания и обратно, а к тому времени кровь уже застынет и все сосуды забьются.

– Ну, – заметил Джозеф, – а почему б вам обоим не сделать чего-то вместе? Мне жарко уже, как на сковородке.

Посмотрев на термометр в чане с водой у моей помпы, я увидел, что он показывает 102. Огонь в печи, взметнувшийся от порывов ветра, ревел все громче, пожирая кучу угля.

– Включи холодную воду, – сказал Патрик.

Вода полилась из крана, потом ручеек иссяк – труба сломалась во время шторма. Температура все росла: если она будет выше 120, то кровь нагреется до такой степени, что свернется или повредит нервные окончания пациента. Мы остановились. И я бросился к печи, но кочерги и совка на обычном месте не оказалось. Пациент задыхался.

– Если вы, негодяи, не будете кровь качать, я с вас шкуры спущу! – угрожал он.

Мы вновь взялись за дело. Луч света уже не касался лица Патрика, но печь светилась в темноте, и мы слышали рев огня. Патрик шатался как пьяный и тяжело дышал. Язык