Для тебя бессмертный - Сим Симович

Он сжал зубы так, что послышался скрип. Желваки на скулах окаменели.

«Не смей», — приказал он себе. — «Слабость убивает».

Он ускорил шаг. Нужно идти быстрее. Нужно обогнать призрак. Уйти от него. Оставить позади.

Но от себя не убежишь. Она плыла рядом, не отставая ни на дюйм. И теперь, сквозь пелену слез, она начала улыбаться. Страшной, жалкой улыбкой прощения.

«Я не виню тебя», — читалось в этой улыбке. — «Но я буду с тобой. Всегда. До самого конца».

Дорога пошла на подъем. Каменистый кряж, который нужно преодолеть. Люди выбивались из сил. Сержанты били отстающих древками копий, но удары были вялыми. Сил не было ни у кого. Даже у палачей.

Виктор шел в гору, как машина. Мышцы бедер работали поршнями. Дыхание — ровное, глубокое. Рядом с ним призрак Елены начал бледнеть. Солнце, клонящееся к закату, проходило сквозь нее, растворяя очертания. Она становилась прозрачнее, превращаясь в дымку, в дрожание воздуха.

Запах чабреца слабел, уступая место запаху пыли.

На вершине холма он остановился на секунду. Оглянулся назад, на длинный, извилистый хвост армии, похожий на умирающего червя.

Ее не было.

Только камни, песок и трупы, оставленные на дороге.

Галлюцинация отступила. Мозг, получив передышку от пика жары, вернул контроль над реальностью.

Но ощущение холода на запястье, там, где касались призрачные пальцы, осталось. Фантомный ожог льдом. Напоминание.

Виктор посмотрел на свою руку. Кожа была грязной, покрытой ссадинами. Никаких следов.

Он отвернулся и начал спуск. Вниз, к морю, к Арсуфу, к месту, где, как обещали слухи, Саладин даст генеральное сражения.

Пусть дает.

Там, в рубке, в крови, в криках, призраки молчат. Там, где правит сталь, нет места памяти. Ему нужна битва. Нужна как наркотик, чтобы заглушить этот запах чабреца, который, казалось, навсегда поселился в носоглотке.

Солнце коснулось горизонта, окрашивая мир в багровые тона. День заканчивался. Ночь принесет новые кошмары, но с ними проще. В темноте можно просто закрыть глаза и представить, что ты камень. Камни не видят снов. Камни не чувствуют вины. Камни просто лежат и ждут, когда ветер превратит их в песок.

Виктор Крид продолжил путь, оставляя за спиной еще один день бессмертия, которое было хуже любой смерти.

Жажда — это не желание пить. Это когда кровь густеет, превращаясь в горячую смолу, которую сердце с трудом проталкивает по венам. Это когда язык распухает и заполняет весь рот, становясь инородным предметом, мешающим дышать. Это когда слюна исчезает, сменяясь липкой, горькой слизью, склеивающей глотку. Мир сужается до одного понятия: влага. Любая. Грязная, соленая, отравленная — неважно. Инстинкт требует наполнить пересохшие сосуды, иначе механизм остановится.

К вечеру запасы воды в арьергарде иссякли окончательно. Бурдюки висели на поясах сухими, сморщенными лоскутами кожи, стуча о бедра с пустым, глухим звуком. Обозные бочки, охраняемые лучше, чем казна короля, опустели еще утром. Остатки воды, мутной, пахнущей тиной, распределили между рыцарями и лучниками. Пехота, пушечное мясо, расходный материал войны, осталась ни с чем.

Люди начали падать не от теплового удара, а от отказа органов. Просто садились на песок и не могли встать. Глаза закатывались, кожа становилась серой, сухой, как бумага. Смерть от обезвоживания тихая. Нет сил кричать, нет сил звать на помощь. Человек просто угасает, высыхает изнутри, превращаясь в мумию еще до того, как остановится сердце.

Колонна встала. Не по приказу. Просто движение стало невозможным. Лошади, чувствуя настроение людей и собственную муку, стояли, низко опустив головы, тяжело дыша. Их бока, покрытые коркой соли, вздымались судорожно, рывками.

Виктор остановился, когда впереди идущий солдат рухнул на колени и начал скрести песок руками, словно пытаясь докопаться до воды. Бессмысленное, животное действие. Взгляд ледяных глаз скользнул по несчастному. Губы потрескались до мяса, из трещин сочилась сукровица, тут же запекающаяся черными корками. Взгляд безумный, мутный.

Вокруг происходило то, о чем потом не напишут в героических хрониках. То, что стыдно вспоминать ветеранам.

Группа копейщиков окружила одну из лошадей. Животное, старый боевой конь, переминалось с ноги на ногу, готовясь облегчиться. Солдаты ждали. В их руках были шлемы, миски, просто сложенные горстью ладони. В глазах — жадное, хищное ожидание.

Струя ударила в пыль, желтая, пенная, с резким запахом аммиака.

Люди бросились под брюхо животного. Началась давка. Драка. Без звука, без ругани. Только сопение, удары локтей, хруст пальцев. Взрослые мужчины, воины христовы, толкали друг друга, чтобы подставить шлем под струю лошадиной мочи. Драгоценная влага проливалась мимо, впитывалась в песок, но то, что удавалось поймать, тут же выпивалось.

Зрелище было чудовищным в своей обыденности. Человеческое достоинство испарилось вместе с потом. Осталась биология. Выжить любой ценой.

Один из солдат, молодой парень с безумным лицом, отполз в сторону, прижимая к груди шлем, на дне которого плескалась мутная желтая жижа. Он пил ее жадно, захлебываясь, по подбородку текло. Его рвало, организм отторгал токсины, но он снова пил.

Виктор наблюдал за этим с высоты своего роста. Лицо оставалось каменным. Ни брезгливости, ни осуждения. Зверь внутри понимал эти законы. Когда умираешь — пьешь кровь, пьешь мочу, грызешь землю. Но разум, та часть, что осталась от человека, фиксировал деградацию. Армия превращалась в стадо. С таким стадом не победить Саладина. Саладин победит их, просто подождав еще пару дней в пустыне.

— Воды… — шепот прозвучал где-то на уровне колен.

Жан «Крыса» лежал у ног, свернувшись калачиком в тени гиганта. Он уже не мог идти. Последние часы он держался за пояс Виктора, волоча ноги, но теперь силы кончились. Лицо оруженосца напоминало череп, обтянутый пергаментом. Губы почернели. Язык вывалился наружу, распухший, покрытый белым налетом. Он хрипел. Каждый вдох давался с трудом, со свистом, словно в груди билось стекло.

— Вставай, — голос Виктора прозвучал глухо,