Для тебя бессмертный - Сим Симович

Еще двое всадников, видя гибель товарища, развернули коней. Они решили атаковать с двух сторон, надеясь растянуть оборону одиночки. Они кружили, гарцуя, выкрикивая оскорбления, пытаясь спровоцировать, заставить открыться. Стрела просвистела у самого уха Виктора, срезав прядь соломенных волос. Вторая чиркнула по плечу, оставив царапину на коже, которая тут же перестала кровить.

Реакции — ноль. Виктор стоял, опустив меч, и смотрел на них. Просто смотрел. И от этого взгляда, пустого, как глазницы черепа, наездникам становилось не по себе. Лошади пятились, фыркая, отказываясь идти на сближение. Животный инстинкт вопил об опасности. Перед ними стоял не человек. Перед ними стояло что-то древнее, тяжелое и неизбежное, как сама смерть.

Один из бедуинов не выдержал напряжения. С гортанным воплем он бросил коня в атаку, пытаясь достать гиганта копьем. Длинное жало устремилось в незащищенное горло.

Уворот? Блок? Нет.

Левая рука в латной перчатке метнулась вперед, хватая древко копья прямо под наконечником. Железо впилось в ладонь, разрезая кожу, но пальцы сомкнулись капканом. Рывок на себя. Всадник, не ожидавший такой силы, вылетел из седла, как пробка из бутылки. Он пролетел по воздуху и рухнул к ногам Виктора.

Удар фальшионом сверху вниз. Без замаха. Просто опускание веса. Как колун, раскалывающий полено. Череп хрустнул, словно переспелый арбуз. Лезвие вошло глубоко, застряв в кости. Виктор поставил ногу на грудь трупа, спокойно, деловито выдернул оружие. Брызги мозга и крови попали на сапоги, добавив новый слой к корке грязи.

Второй всадник замер. Он смотрел на тело товарища, на эту машину смерти, которая даже не участила дыхания. Рука бедуина дрогнула, опуская лук. В глазах араба читался суеверный ужас. «Шайтан», — прошептали губы под маской. Он резко развернул коня, ударил пятками в бока и помчался прочь, прочь от этого проклятого места, от этого взгляда, выжигающего душу.

Бой вокруг затихал так же внезапно, как и начался. Это был не штурм, а налет. Проверка на прочность. Покусать, напугать, обескровить и исчезнуть в песках. Всадники растворялись в мареве, оставляя на песке десяток своих мертвецов и два десятка убитых крестоносцев.

Виктор стоял, отирая лезвие о край одежды убитого араба. Движения были медленными, тщательными. Кровь нужно убрать, иначе сталь заржавеет. О себе заботиться не обязательно, об оружии — необходимо.

Вокруг стонали раненые. Кто-то пытался вытащить стрелу из бедра, воя от боли. Кто-то молился над телом друга. Капеллан бегал от одного умирающего к другому, торопливо отпуская грехи.

Взгляд Виктора скользнул по побоищу равнодушно. Ни жалости к своим, ни ненависти к врагам. Это просто работа. Грязная, тяжелая, бесконечная работа. Как рубка леса. Как забой скота. Внутри не шелохнулось ничего. Сердце билось ровно, медленно прогоняя густую кровь по венам. Адреналина не было. Был только холод.

Он посмотрел на свою левую ладонь. Глубокий порез от копья уже затягивался. Края раны стягивались, бледно-розовая ткань нарастала на глазах, закрывая мясо. Через минуту останется только белый шрам, который исчезнет к вечеру. Он сжал и разжал кулак. Работает. Боль — лишь информация о повреждении, не более.

Жан, все еще сидящий на песке у ног, поднял голову. Его лицо было серым от пыли и страха, губы дрожали.

— Ты… ты его… просто рукой…

Виктор не ответил. Он повернулся спиной к заходящему солнцу, отбрасывая длинную тень, накрывшую оруженосца.

— Вставай, — голос был сухим, как треск ветки. — Они ушли. Пока.

Он пнул носком сапога валяющийся рядом бурдюк с водой, срезанный с седла убитой лошади. Трофей.

— Пей.

Жан схватил бурдюк, прижал к себе как величайшее сокровище.

— А ты?

Виктор уже шагал прочь, к своему месту в строю, который снова начинал формироваться.

— Мне всё равно.

Колонна двинулась дальше. Пыль снова поднялась, скрывая тела убитых, которых никто не стал хоронить. Стервятники уже спускались с неба, чувствуя пир. Виктор шел, глядя в спину впереди идущего. В голове было пусто. Но эта пустота начинала заполняться чем-то иным. Образами. Тенями. Жара плавила реальность, и грань между миром живых и миром мертвых истончалась. Ему казалось, что среди пыльных вихрей, танцующих на обочине, он видит знакомый силуэт. Женскую фигуру в простом платье, пахнущем тимьяном.

Он моргнул, прогоняя наваждение. Фигура исчезла. Но запах остался. Призрачный запах трав посреди пустыни, пахнущей смертью. Безумие подкрадывалось незаметно, шаг за шагом, в такт тяжелым ударам сапог.

Мир потерял четкость. Границы между небом и землей стерлись, превратившись в единое, вибрирующее полотно раскаленной белизны. Время перестало существовать как последовательность событий, распавшись на бесконечный цикл: шаг, вдох горячей пыли, удар сердца, шаг. Сознание, измученное монотонностью и жарой, начало давать сбои. Реальность истончалась, словно старая ткань, и сквозь прорехи начало просачиваться то, чего быть не должно.

Сначала пришел запах.

Не смрад разлагающихся конских туш, валяющихся на обочине. Не кислый дух немытых тел и застарелой мочи, висящий над колонной плотным облаком. И даже не металлический привкус крови, засохшей на губах.

Запах чабреца. Свежего, горьковатого, нагретого солнцем горного чабреца. И нотка дешевого оливкового мыла.

Ноздри хищно раздулись, втягивая воздух. Анализ. В пустыне нет трав. Здесь только колючки и камни. Обоняние, звериное, безошибочное, сигнализировало о присутствии объекта, которого здесь физически не могло быть. Это был запах дома. Запах покоя. Запах, принадлежавший мертвецу.

Голова не повернулась. Шея осталась неподвижной, зафиксированной в положении «взгляд вперед». Поворачиваться нельзя. Если повернуться, наваждение исчезнет. Или, что еще хуже, станет реальностью. Инстинкт самосохранения, отвечающий за целостность рассудка, вопил: «Не смотри». Но периферийное зрение уже уловило движение справа.

Там, где должен брести, спотыкаясь, Жан «Крыса», или где должна быть пустота пустыни, шла она.

Фигура двигалась легко. Босые ноги ступали по раскаленным, острым камням, не оставляя следов и не сминая пыль. Подол простого, грубого платья, того самого, серого, штопаного на локтях, не колыхался от ходьбы. Она шла не в ритме марша, не в ритме умирающей армии.