Для тебя бессмертный - Сим Симович

Огромная ладонь просто забрала флягу обратно. Пробка вернулась на место. Ни глотка. Ни капли для себя. Фляга вернулась на пояс. Снова шаг. Удар сапога о землю. Хруст камней. Шея не поворачивалась, глаза смотрели только вперед, туда, где дрожащее марево скрывало врага, скрывало смерть, скрывало конец этого бесконечного пути.

Солнце продолжало свою работу. Оно выжигало эмоции, выжигало страх, оставляя только голую, звенящую пустоту и цель. Дойти. Убить. Повторить.

Пейзаж менялся мучительно медленно. Каменистая пустыня с редкими пучками колючек, серых от пыли, сменилась участками потрескавшейся глины. Земля здесь была похожа на мозаику, сложенную безумцем. Трещины напоминали вены на руке старика. Кое-где попадались выбеленные временем кости — останки мулов или верблюдов. Природа здесь не терпела слабости. Все, что умирало, высушивалось до состояния пергамента за считанные дни.

Ощущение времени исчезло. Казалось, этот марш длится вечность. Казалось, они родились на этой дороге и умрут на ней. Прошлое — зеленые луга Англии, прохладные леса Франции, даже грязные улочки Акры — все это казалось сном, выдумкой воспаленного сознания. Реальностью был только жар. Жар, проникающий под веки, даже когда закрываешь глаза. Жар, от которого плавился мозг.

Один из рыцарей, ехавших чуть впереди, внезапно покачнулся в седле. Тяжелые доспехи, призванные защищать, превратились в кокон смерти. Металл нагрелся настолько, что, должно быть, поддоспешник уже не спасал. Рыцарь медленно, словно в замедленной съемке, начал крениться набок. Звон металла о камни прозвучал как удар гонга. Лошадь шарахнулась, но удержать всадника не смогла. Тело в полном облачении рухнуло в пыль, подняв серое облако. Оруженосцы бросились к господину, пытаясь расстегнуть ремни, снять раскаленный шлем. Лицо рыцаря было багровым, рот открыт в немом крике, глаза закатились. Тепловой удар. Убийца более эффективный, чем сарацинская стрела.

Строй пехоты дрогнул, обходя упавшего. Люди смотрели с тупым безразличием. Еще один. Сегодня рыцарь, завтра ты. Какая разница? Взгляд ледяных глаз даже не задержался на суете. Ноздри лишь слегка раздулись, уловив изменение в запахе — страх оруженосцев пах кисло, как прокисшее молоко.

Вечер приближался, но облегчения это не приносило. Солнце, ставшее огромным багровым шаром, висело над морем, окрашивая воду в цвет венозной крови. Тени удлинились, стали чернильными, резкими, уродливыми. Мир превратился в контрастную гравюру. Черное и красное. Цвета войны.

Усталость накатывала волнами, пытаясь сбить с ног. Мышцы ног гудели, спина, привыкшая к тяжести, ныла тупой болью. Но воля держала каркас. Внутри, там, где раньше было сердце, теперь пульсировал холодный сгусток тьмы. Он давал силы. Не те силы, что рождаются от надежды или веры, а силы, рожденные от отчаяния. Когда терять больше нечего, обретаешь абсолютную свободу. Свободу быть оружием.

Впереди показались очертания лагеря. Место для ночлега. Просто кусок пустыни, ничем не отличающийся от того, по которому они шли весь день, но здесь приказали остановиться. Люди начали падать на землю прямо там, где стояли, не имея сил даже снять тюки. Стук копий, падающих из ослабевших рук. Хриплые команды. Звук разгружаемых телег.

Гигант остановился. Ступни перестали вбивать пыль в камень. Он стоял неподвижно, возвышаясь над морем ссутулившихся спин. Разворот плеч, наклон головы — все выдавало хищника, который, даже отдыхая, готов к прыжку. Он медленно повернул голову в сторону заходящего солнца. Красный свет залил грубое лицо, заставил шрамы казаться глубже, страшнее. В голубых глазах отразился кровавый диск. На мгновение показалось, что зрачки сузились в вертикальные щели, как у зверя. Но это была лишь игра света. Или нет.

Ладонь коснулась рукояти фальшиона. Привычный, успокаивающий холод стали. Единственная верная «подруга», которая никогда не предаст, не умрет, не оставит. Оружие и война. Больше ничего не осталось. С этой мыслью начался привал. Ночь обещала не прохладу, а лишь смену цвета мучений с белого на черный.

Ночь не принесла спасения. Тьма упала на пустыню тяжелым, душным одеялом, но земля, напитавшаяся яростью солнца за день, продолжала отдавать жар. Воздух дрожал даже в лунном свете, словно над гигантской жаровней. Лагерь, раскинувшийся среди дюн бесформенной массой тряпья, телег и тел, напоминал лежбище огромного больного зверя. Стон стоял над стоянкой — тихий, монотонный, сливающийся с шорохом песка и треском прогорающих костров. Люди бредили во сне, просили воды, звали матерей, молились богам, которые, казалось, оставили эти земли веки назад.

В центре лагеря, у шатров знати, еще теплилась жизнь — слышались команды, звон посуды, приглушенные споры. Но здесь, на окраине, в «крысином хвосте» обоза, где ночевала пехота и прибившиеся наемники, царило оцепенение. Солдаты спали вповалку, не снимая кольчуг, боясь внезапного налета. Запах немытых тел, скисшего вина и застарелой крови создавал вокруг бивака невидимую стену зловония, отпугивающую даже ночных хищников.

В стороне от общей кучи тел, у крошечного костерка, сложенного из сушеного верблюжьего навоза, сидела одинокая фигура. Огонь едва горел, давая больше едкого дыма, чем света, но этого хватало, чтобы выхватить из темноты массивный силуэт. Виктор не спал. Сон для него стал чем-то необязательным, рудиментарным, как и смех, как и жалость. Глаза оставались открытыми, неподвижными, отражая танцующие языки пламени. В них не было усталости. Только холодная, зеркальная гладь, за которой скрывалась бездна.

В руках ритмично двигался брусок песчаника. Вжик. Вжик. Вжик. Звук затачиваемого железа разрезал ночную тишину, заставляя спящих неподалеку вздрагивать и плотнее кутаться в плащи. Тяжелый фальшион, покрытый зазубринами от ударов по шлемам и костям, лежал на коленях. Металл требовал ухода. Это было единственное требование, которое выполнялось беспрекословно. Оружие должно быть острым. Оружие не должно подвести. Люди подводят, ломаются, умирают, предают. Сталь — никогда.

Свет костра играл на лице, превращая шрамы в глубокие черные трещины. Кожа, задубевшая от ветра и солнца, напоминала старый пергамент, но под ней, если присмотреться, не было видно сети морщин от истощения, характерной для остальных. Лицо оставалось гладким, налитым силой, пугающе молодым для того, кто прошел через ад Акры. Солдаты, лежащие поодаль, старались не смотреть в эту сторону. Они шептались. Шепот полз по лагерю, как змея, обрастая небылицами и страхом.

— … видел, как он пил кровь мамлюка под стенами. Говорю тебе, своими глазами видел.

— Брешешь. Он