Для тебя бессмертный - Сим Симович

механическое действие. Груз подняли и вернули в строй. Арбалетчик, шатаясь, бросил испуганный взгляд на своего спасителя. Увидел профиль, застывший в камне, увидел шрам, пересекающий щеку, и тут же отвернулся. Рядом с этим существом было холоднее, чем в могиле, даже под этим проклятым солнцем. От него пахло не потом, а старой, запекшейся кровью и чем-то еще… озоном, какой бывает перед грозой.

Путь лежал вдоль побережья. Слева, дразня и издеваясь, тянулась бесконечная синь моря. Вода искрилась, переливалась миллионами солнечных зайчиков, обещала прохладу, спасение, жизнь. Но это была ложь. Соленая вода убивала быстрее, чем жажда. Солдаты смотрели на волны с ненавистью и вожделением. Хотелось броситься туда, погрузиться с головой, пить эту горечь, пока желудок не лопнет, лишь бы остудить горящую кожу.

Дисциплина трещала по швам. Сержанты, такие же измученные, с красными, облупленными лицами, уже не кричали, а лишь хрипло рычали, подгоняя отстающих ударами тупых концов копий. Лошади страдали еще больше людей. Благородные дестриэ, укрытые попонами (которые теперь казались насмешкой), шли, низко опустив головы. С губ животных срывались клочья густой, белой пены, глаза закатывались, показывая налитые кровью белки. Запах лошадиного пота, едкий и острый, смешивался с запахом человеческих испражнений — многие страдали от дизентерии прямо на ходу, не имея сил отойти в сторону. Жидкое дерьмо текло по ногам, засыхало коркой, привлекая тучи мух.

Мухи. Они были повсюду. Жирные, зеленые, наглые. Они пировали на живых так же, как вчера пировали на мертвых. Лезли в уголки глаз, пытаясь пить влагу слезных каналов, садились на растрескавшиеся губы, ползали по открытым ранам. Люди отмахивались вяло, обреченно. Рука поднималась, сгоняя насекомое, но оно тут же возвращалось, садясь на то же место. Это было похоже на бесконечную, пыточную игру.

Взгляд ледяных глаз скользнул по горизонту. Там, в дрожащем мареве, виднелись очертания пальмовых рощ, но до них было еще много часов пути. Часов боли. Внутри черепной коробки не было мыслей о воде или отдыхе. Там царила тишина. Та самая тишина, что наступает после оглушительного взрыва. Образы последних дней — горящий дом, крик, тяжесть тела на руках, потом холодный эфес меча в ладони, снова и снова опускающегося на шеи связанных людей — все это смерзлось в единый монолит. Память не причиняла боли, потому что воспринимающая часть души была выжжена. Осталась только функция. Идти. Наблюдать. Убивать, если возникнет угроза.

Под сапогом хрустнуло что-то сухое. Возможно, кость животного, павшего здесь месяцы назад, или ветка. Звук утонул в шарканье тысяч подошв. Где-то впереди, в голове колонны, блестели позолоченные шлемы рыцарей Короля. Ричард ехал верхом, хотя многие рыцари спешились, щадя лошадей. Львиное Сердце не щадил никого. Ни себя, ни зверей, ни людей. Его воля тянула эту армию вперед на невидимом канате. Если он остановится, армия рассыплется, превратится в кучу умирающих оборванцев. Он был мотором этой машины разрушения. А существо, идущее в арьергарде, было её тормозом, её тяжелым, неизбежным якорем, который волочится по дну, собирая на себя всю грязь.

Солнечный диск начал склоняться к западу, но жара не спадала. Наоборот, камни и песок, напитавшись зноем за день, теперь отдавали его обратно, создавая эффект духовки. Ноги горели. Кожа на ступнях, стертая в кровь, горела огнем при каждом шаге. Но лицо с тяжелой челюстью оставалось невозмутимым. Руны под кожей на груди и плечах слабо пульсировали холодом, невидимым для окружающих. Этот внутренний холод был единственным, что напоминало о жизни. Древняя магия, проснувшаяся в крови, работала, латая микроразрывы в мышцах, сращивая лопнувшие от напряжения капилляры, не давая телу развалиться на части. Это был дар. И это было проклятие. Невозможность умереть от истощения, невозможность потерять сознание и провалиться в спасительное забытье. Приходилось чувствовать всё. Каждую секунду бытия в этом аду.

Рядом проехала телега с ранеными. Колеса скрипели так пронзительно, что этот звук, казалось, сверлил дырки в зубах. В телеге, вповалку, лежали те, кто уже не мог идти. Стоны, бред, молитвы. Кто-то звал мать, кто-то просил воды, кто-то просто выл, глядя в белое небо невидящими глазами. Запах гангрены, сладковато-приторный, ударил в нос волной. Взгляд голубых глаз на секунду задержался на почерневшей ноге, торчащей из-под грязной тряпки. Анализ: сепсис, жить осталось недолго. Бесполезный балласт. Мысль была холодной, лишенной жестокости или жалости. Просто констатация факта. В мире, где правит война, слабые становятся обузой.

Внезапно строй впереди заволновался. Движение замедлилось, по рядам прошел ропот. Остановка? Нет, заминка. Кто-то упал и не встал. Тело оттащили на обочину, как мешок с зерном. Капеллан, идущий рядом, перекрестил оставленного, бормоча скороговоркой латинские слова, но не остановился. Нельзя. Если остановишься — отстанешь. Отстанешь — умрешь от рук сарацинских разъездов, которые, как шакалы, кружили вокруг войска, невидимые за дюнами, но ощущаемые кожей.

Тень от огромной фигуры падала длинной полосой на пыльную дорогу. Жан, мелкий, жилистый паренек, семенил рядом, стараясь держаться в этой тени. Его лицо, похожее на печеное яблоко, сморщилось от страдания. Губы потрескались до крови, глаза ввалились. Он постоянно облизывал пересохший рот, но языка, кажется, уже не было — только сухой комок плоти. Он бросал быстрые, виноватые взгляды на флягу своего спутника. Фляга висела неподвижно, тяжелая, полная. Звук плещущейся воды внутри был самой мучительной музыкой на свете. Жан знал, что просить нельзя. Знал, что вода — это жизнь. Но инстинкт был сильнее разума. Рука, тонкая, с грязными, обломанными ногтями, невольно потянулась, дернулась в сторону бурдюка, но тут же отдернулась, словно от огня. Страх перед гигантом боролся с жаждой.

Гигант не повернул головы. Но рука — та самая, что с легкостью ломала хребты и держала двуручный меч как прутик — медленно отстегнула флягу с пояса. Движение было плавным, тягучим. Пробка вылетела с легким хлопком. Запах теплой, затхлой воды ударил в нос. Жан замер, глядя на сосуд расширенными глазами. Он не верил.

Флягу протянули молча. Не глядя. Просто сунули в грудь.

Жан схватил ее дрожащими руками, едва не выронив. Прижал к губам, захлебываясь, проливая драгоценные капли на грязную тунику. Горло дергалось судорожными глотками. Вода была отвратительной — теплой, с привкусом кожи и тины, — но казалась нектаром. Он пил жадно, по-звериному, издавая хлюпающие звуки. Сделав несколько больших глотков, он оторвался, задыхаясь, и с ужасом посмотрел на хозяина