Для тебя бессмертный - Сим Симович

— Это… это не победа. Это ад. Ты… ты проклят, сын мой. Ты купался в крови. Ты наслаждался этим.

Священник тыкал крестом в сторону воина, рука его тряслась.

— Я видел твои глаза, Крид! Там не было человека. Там был дьявол! Ты взял этот грех… и он сожрет тебя!

Виктор шагнул к священнику. Томас попятился, споткнулся о труп, чуть не упал.

— Грех? — Виктор сплюнул кровавую слюну на землю. — Грех — это оставлять врага за спиной. Грех — это быть слабым. А это…

Он обвел рукой поле бойни.

— Это необходимость. Кто-то должен выносить мусор, пока святые отцы пьют вино и рассуждают о морали.

Он подошел вплотную. Запах крови от него был таким густым, что священника передернуло.

— И не машите на меня этой штукой, — Виктор кивнул на распятие. — Она здесь не работает.

— Бог видит все!

— Бога здесь нет, Томас. Он остался в Европе. Или в детских сказках. Здесь есть только мы. И мухи.

Виктор воткнул фальшион в землю. С трудом. Лезвие вошло в плоть убитого, лежащего под слоем грязи. Начал вытирать руки пучком травы, вырванным тут же.

— Иди к королю, падре, — бросил он, не глядя на священника. — Скажи ему, что работа сделана. Лагерь чист. Можно идти на Иерусалим. Путь свободен.

Томас стоял, открывая и закрывая рот, не находя слов. Потом махнул рукой, развернулся и побрел прочь, бормоча псалмы и спотыкаясь о мертвецов.

Виктор остался один.

Солнце село. Тени удлинились, скрывая детали, превращая поле в единую черную массу.

Он достал из кармана ленту. Липкую от крови, пропитавшей одежду насквозь. Пальцы сжали артефакт.

Ничего. Ни тепла, ни холода. Батарейка села. Якорь больше не держал.

Елена умерла второй раз. Сегодня. Вместе с тем нубийцем, с тем стариком, с той частью души, которая еще могла жалеть.

Виктор спрятал её обратно. Выдернул меч.

Впереди была пустыня. Жара. Война. И вечность.

Одноглазый в Вальхалле, должно быть, аплодировал стоя.

Глава 14

Пустыня

Белая пыль. Она везде. В ноздрях, в складках одежды, на зубах, скрипящая, как битое стекло. Мир сжался до узкой полосы выжженной земли под ногами и спины впереди идущего солдата. Мерный, шаркающий ритм тысяч ног, взбивающих известковую взвесь в плотный, удушливый туман. Акра осталась позади, но запах горелого мяса и сладковатый смрад тысяч раздувшихся на солнце трупов, казалось, въелся в саму ткань гамбезонов, впитался в кожу, застрял в волосах. От него не избавиться. Этот дух смерти стал попутчиком, невидимым пассажиром, сидящим на плечах каждого, кто пережил резню у стен.

Солнце еще не вошло в зенит, но небо уже выцвело, потеряло синеву, превратившись в раскаленный белесый купол, давящий на череп с силой могильной плиты. Воздух дрожал. Марево поднималось от камней, искажая горизонт, превращая далекие холмы в танцующие, расплывчатые пятна. Нет ветра. Ни единого дуновения. Только тяжелый, застойный жар, пахнущий сухим навозом, старым потом и раскаленным железом.

Колонна двигалась медленно, словно умирающая змея, ползущая по сковородке. Люди не говорили. На разговоры не было ни сил, ни слюны. Языки распухли, став шершавыми, как наждак, и с трудом ворочались во рту. Слышался лишь монотонный гул: стук копыт, лязг кольчуг, хриплое дыхание и кашель, раздирающий пересохшие глотки. Вода во флягах нагрелась так, что обжигала губы, но и ее берегли как святыню, делая лишь крошечные глотки, чтобы просто смочить рот.

В арьергарде, там, где пыль стояла особенно густо, шаги одного человека отличались от общей шаркающей какофонии. Тяжелые сапоги, покрытые коркой засохшей грязи и бурыми пятнами, впечатывались в каменистую почву с неотвратимостью молота. Удар. Удар. Удар. Никакого волочения ног, никаких спотыканий. Абсолютная, пугающая механика движения.

Массивная фигура возвышалась над строем пехотинцев, как скала среди кустарника. Ни шлема, ни капюшона. Коротко остриженные соломенные волосы, покрытые серым налетом пыли, не защищали голову, но солнце, казалось, избегало касаться этой кожи. Или же кожа просто игнорировала ожоги. Лицо, грубое, словно высеченное из гранита плохим скульптором, оставалось сухим. Ни капли пота на лбу, ни влажного блеска на висках. Только неестественная, мертвенная бледность, проступающая сквозь слой дорожной грязи и копоти.

Глаза цвета зимнего льда смотрели вперед, не моргая. Они не видели спин солдат, не видели дрожащего марева пустыни. Взгляд был направлен в никуда, сквозь пространство, сквозь время. В этих глазах застыла пустота, страшнее любой ярости. Пустота, оставшаяся после того, как внутри выгорело все человеческое.

Кольчуга на широких плечах раскалилась настолько, что к ней невозможно было прикоснуться голой рукой — металл бы оставил ожог. Гамбезон под ней превратился в печь. Но дыхание оставалось ровным, глубоким, редким. Грудная клетка поднималась и опускалась без натуги, без хрипа. Организм, перестроенный неведомой силой, работал в ином режиме, перерабатывая жар не как угрозу, а как среду обитания. Тело помнило холод кургана, помнило ледяной дождь Альбиона, и теперь, в этом пекле, оно просто переключило рычаги выживания, заперев влагу внутри, замедлив сердцебиение, отключив болевые рецепторы.

Сосед справа, молодой арбалетчик с перевязанной грязной тряпкой головой, споткнулся. Нога подвернулась на камне, и парень полетел вперед, едва не выронив оружие. Он упал на колени, судорожно хватая ртом воздух, похожий на раскаленный кисель. Из пересохшего горла вырвался сиплый звук, похожий на скулеж побитой собаки. Никто не остановился. Строй продолжал течь мимо, обтекая упавшего, как вода обтекает валун. Остановишься — умрешь. Собьёшь дыхание — не встанешь.

Тяжелая рука в латной перчатке, покрытой вмятинами и царапинами, схватила упавшего за шиворот. Рывок был таким резким и сильным, что арбалетчик взлетел на ноги, словно тряпичная кукла. Ноги едва коснулись земли, как инерция движения огромного тела рядом заставила перебирать ими, чтобы не упасть снова. Ни взгляда, ни слова поддержки. Просто