Для тебя бессмертный - Сим Симович

Кожа на лице и шее, подставленная палящим лучам, не краснела, не обгорала. Она темнела, становясь похожей на дубленую кожу, но не трескалась. Внутри организма бурлила странная, чуждая этому миру алхимия. Тело впитывало энергию солнца, преобразуя разрушение в силу. Каждая клетка кричала о жизни, в то время как душа была мертва. Этот парадокс рождал чудовищную выносливость.

Рядом, стараясь не отставать, семенил Жан. «Крыса» выглядел ужасно. Нос заострился, губы превратились в черную рану, глаза запали так глубоко, что казались просто темными провалами в черепе. Он тащил свой щит, волоча его по земле, оставляя длинную борозду. Сил нести его уже не было. Он то и дело спотыкался, бормоча проклятия.

— Брось, — короткое слово, брошенное через плечо. Не приказ, не совет. Просто факт.

— Не могу… — просипел Жан. — Казенное… Вычтут из жалования… Сержант убьет…

— Ты сдохнешь раньше, чем получишь жалование. Брось.

Жан заскулил, но продолжал тащить бесполезный кусок дерева, обитый кожей. Жажда наживы, страх перед начальством и привычка цепляться за вещи боролись в нем с инстинктом выживания. Виктор не стал повторять. Он просто на ходу, не сбавляя темпа, протянул руку назад, схватил ремень щита и дернул. Пряжка лопнула. Щит отлетел в сторону, в колючие кусты, подняв облачко пыли.

— Иди, — бросил он, даже не глядя на ошарашенного оруженосца.

Жан, освобожденный от груза, сначала хотел возмутиться, закричать, побежать за своим имуществом. Но потом, вдохнув горячий воздух чуть легче, поняв, что спина распрямилась, он лишь всхлипнул и побрел следом, стараясь ступать след в след за гигантом. Тень Виктора была единственным укрытием в этой пустыне. И Жан, как и вся остальная армия, начал понимать одну простую истину: пока стоит эта скала, у них есть шанс дойти.

Солнце вошло в зенит. Тени исчезли, спрятавшись под подошвы. Начинался новый круг ада. Но «Бессмертный» не чувствовал жара. Он чувствовал только пустоту там, где раньше жила Елена, и ждал, когда горизонт выплюнет врагов, чтобы заполнить эту пустоту чужой кровью. Легенда о нем писалась не чернилами в летописях, а красными брызгами на песке и шепотом ужаса в ночных лагерях. И эта глава только начиналась.

Тишина в пустыне обманчива. Она звенит. Это не отсутствие звука, а натянутая до предела струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Песок шуршал под тысячами подошв, создавая гипнотический, убаюкивающий ритм, от которого слипались веки и разум проваливался в вязкий кисель полудремы. Глаза, воспаленные от пыли и солнца, переставали различать границы реальности. Дрожащее марево на горизонте рождало призраков: то чудились оазисы с голубой водой, то стены Иерусалима, то фигуры людей, идущих по воздуху.

Внезапно воздух разорвал свист. Короткий, хищный звук, похожий на вскрик птицы. Следом — влажный, глухой удар.

Идущий впереди арбалетчик споткнулся. Из его шеи, прямо под ухом, торчало черное оперение стрелы. Человек даже не вскрикнул. Ноги продолжали делать шаги по инерции еще мгновение, прежде чем тело поняло, что уже мертво, и рухнуло лицом в горячую пыль. Кровь брызнула на камни ярким веером, мгновенно сворачиваясь в черные сгустки под ударами солнца.

Крик: «К оружию!».

Но крик запоздал. Дюны, казавшиеся пустыми минуту назад, ожили. Песок исторг из себя всадников. Они появились словно из ниоткуда, вылетая из складок местности на быстрых, поджарых конях. Развевающиеся одежды цвета индиго и охры, лица, замотанные тканью так, что видны только черные, злые глаза. Кривые сабли сверкнули на солнце, отражая свет так ярко, что было больно смотреть. Гортанный, высокий вой — боевой клич пустыни — ударил по ушам, перекрывая лязг вынимаемого железа.

Строй арьергарда дрогнул. Измученные, обезвоженные люди, едва переставлявшие ноги, не были готовы к бою. Паника, липкая и холодная, пронеслась по рядам быстрее стрел. Кто-то бросил копье, пытаясь закрыться щитом, кто-то просто упал на колени, закрывая голову руками. Лошади шарахались, сбивая пехотинцев. Хаос.

Только одна фигура в этом водовороте паники оставалась неподвижной. Островок абсолютной статики среди бушующего моря. Виктор остановился. Тяжелые сапоги вросли в землю. Голова медленно повернулась в сторону угрозы. Ни страха, ни удивления, ни ярости. Только скука. Снова. Снова это бессмысленное мельтешение, снова крики, снова запах страха, смешанный с запахом конского навоза.

Стрела ударила в грудь. Наконечник пробил слой пыльной ткани гамбезона, застрял в набивке, не достав до тела, или, может быть, ударился о скрытую под одеждой руну и рассыпался. Рука даже не дернулась, чтобы выдернуть древко. Плевать.

Всадник-бедуин, увидев огромную, неподвижную мишень, направил коня прямо на гиганта. Легкая арабская лошадь летела стрелой, копыта взметали фонтаны песка. Наездник привстал на стременах, занося кривую саблю для удара, который должен был снести голову этому истукану. В глазах араба читался триумф. Он видел перед собой не воина, а жертву, парализованную страхом.

Ошибка.

Когда до столкновения оставался удар сердца, статуя ожила. Движение было скупым, экономным, лишенным всякой красоты фехтования. Просто шаг вперед и в сторону — навстречу инерции врага. Тяжелый фальшион, до этого опущенный к земле, взлетел не по дуге, а коротким, тычковым ударом снизу вверх.

Удар пришелся не во всадника. В грудь лошади.

Хруст ломающихся ребер и разрываемой плоти перекрыл шум битвы. Животное, налетевшее грудью на выставленную сталь, по инерции опрокинулось через голову, ломая себе шею и подминая под себя седока. Клубок из лошадиного тела, человеческих конечностей и пыли пролетел пару метров и затих.

Виктор не стал добивать. Он перешагнул через дергающегося в агонии коня, выдернул лезвие из туши с влажным чмоканьем и продолжил стоять. Взгляд ледяных глаз скользил по полю боя, выбирая следующую цель. Не ту, что далеко. Бегать по жаре за легкой конницей — глупость. Только тех, кто сам придет за смертью.

— Жан! Ко мне! — голос прозвучал как рык, перекрывая вопли раненых.

«Крыса», вжавшийся в землю за телегой, услышал. Он рванулся к гиганту, петляя, как заяц, спотыкаясь о трупы. Упал в ноги, хватаясь за грязные штанины спасителя, прячась за его широкой спиной, как за крепостной стеной.