Для тебя бессмертный - Сим Симович

Виктор не брал лопату. У него была другая задача. Он занял позицию на фланге, там, где предполагался стык пехоты и госпитальеров. Сел на землю, скрестив ноги. Фальшион лег на колени.

Нужно проверить лезвие. Каждая зазубрина — это застрявший клинок. Застрявший клинок — это смерть.

Он достал из поясного кошеля кусок промасленной ветоши и точильный брусок.

Вжик. Вжик.

Звук был тихим, ритмичным, успокаивающим. Вокруг бегали люди, таскали бревна, копали землю, ругались, молились. А здесь, в круге отчуждения, царил покой. Виктор стирал с металла пятна ржавчины, полировал кромку. Оружие отвечало холодным блеском. Это был диалог. Безмолвный разговор двух инструментов убийства.

Солнце начало садиться. Огромный красный диск коснулся воды, окрашивая море в цвет венозной крови. Тени удлинились, стали черными, резкими, уродливыми.

На востоке, в стане врага, начали зажигаться огни. Сначала десятки, потом сотни, тысячи. Через час долина превратилась в отражение звездного неба. Море огней. Казалось, что звезды упали на землю, чтобы сжечь неверных. Лагерь Саладина сиял, жил, дышал мощью.

Лагерь крестоносцев тонул во тьме. Костры жечь запретили — берегли дрова, да и не хотели давать лучникам врага ориентиры. Только редкие факелы у шатров командования да тусклые угольки в ямах.

Темнота принесла прохладу, но не облегчение. Напряжение сгустилось настолько, что воздух казался плотным, как вода. Каждый шорох заставлял вздрагивать.

Виктор закончил с мечом. Проверил кромку подушечкой пальца. Кожа лопнула мгновенно, выступила капля крови. Идеально.

Он убрал камень. Поднял голову к небу. Звезд не было видно из-за зарева вражеских костров.

Внутри было пусто. Ни воспоминаний о доме, ни мыслей о Елене. Образ девушки с запахом чабреца отступил. Ей не место здесь. Завтра будет день железа. Завтра будет день гнева.

К Виктору подошел сержант. Старый, с перебитым носом, жующий щепку. Посмотрел на гиганта, на блестящий меч. Сплюнул под ноги.

— Ты, здоровяк.

Виктор не ответил. Просто посмотрел. Снизу вверх.

— Завтра ставлю тебя в первый ряд. К госпитальерам. Они пойдут на прорыв. Нужен кто-то, кто будет ломать древки.

— Я знаю, — голос из темноты.

— Сдохнешь ведь, — сержант сказал это без злобы, просто как факт.

— Многие сдохнут.

Сержант хмыкнул, покачал головой и ушел дальше, проверять посты.

Виктор остался сидеть. Рука коснулась рукояти фальшиона, обмотанной старой кожей. Пальцы привычно нашли выемки. Завтра. Все решится завтра. Либо этот океан схлынет, разбившись о скалу, либо скала рухнет и исчезнет в пучине. Исход безразличен. Главное — процесс. Танец стали. Хруст костей. Забвение в ярости.

Зверь внутри довольно заворчал, предвкушая пир.

Ночь опустилась на Арсуф, последняя ночь для тысяч людей, спящих сейчас на голой земле. Но Виктор не спал. Статуи не спят. Они ждут.

Шатёр командования напоминал раскалённую печь, обтянутую пурпурным шёлком. Воздух внутри стоял плотный, пропитанный запахами, от которых кружилась голова: расплавленный воск свечей, скисшее вино, пот десятков разгорячённых мужчин и тяжёлый, животный дух жареного мяса. Снаружи, за пологом, гудел встревоженный лагерь, но здесь, в эпицентре власти, царила тишина иного рода. Тишина перед прыжком.

Виктор стоял у входа, замерший, словно кариатида, высеченная из гранита. Должность стража внутренних покоев — привилегия, дарованная за бойню в Акре, но сейчас она казалась пыткой скукой. Рука в латной перчатке покоилась на эфесе. Глаза, привыкшие к полумраку, сканировали присутствующих.

Здесь собрались те, кто решал судьбы тысяч. «Боги» войны.

В центре, за массивным дубовым столом, заваленным картами и кубками, возвышалась фигура, заполняющая собой пространство. Ричард Львиное Сердце. Король Англии сидел, широко расставив ноги, занимая, казалось, половину шатра. Рыжая, с проседью, грива волос спутана. На монументальных плечах — лишь лёгкая льняная туника, расстёгнутая на груди, открывающая загорелую кожу и густую рыжую поросль.

Король ел. Нет, жрал.

Огромная рука держала жареную баранью ногу. Зубы с хрустом вгрызались в мясо, отрывая куски. Жир тёк по подбородку, капал на карты, на стол, на грудь. Ричард не вытирал его. Процесс поглощения пищи выглядел устрашающе первобытным. Демонстрация силы. Демонстрация полного пренебрежения к этикету, к опасности, к мнению окружающих. Лев кормится. Шакалы ждут.

Напротив сидел Филипп II Август, король Франции. Полная противоположность. Худой, бледный, с лицом, похожим на маску скорби. Одет в безупречный, несмотря на поход, синий бархат. Один глаз чуть прикрыт — вечное выражение брезгливости. Тонкие пальцы, унизанные перстнями, нервно крутили ножку золотого кубка. Филипп не ел. Вид жира на бороде союзника-соперника вызывал у французского монарха тошноту, которую тот с трудом скрывал.

Вокруг стола, как стая гончих, стояли магистры орденов и бароны. Гарнье де Наплуз, магистр госпитальеров — жилистый, с лицом, изрытым оспой, с горящими фанатичным огнём глазами. Робер де Сабле, магистр тамплиеров — мрачный, похожий на старого волка. Ги де Лузиньян — бывший король Иерусалима, красивый, но пустой, как выеденное яйцо.

— Мы не можем ждать! — кулак Гарнье де Наплуза ударил по столу, заставив кубки подпрыгнуть. — Мои лошади падают. Люди измотаны. Стоять под обстрелом — безумие! Саладин расстреляет нас как мишени в тире, если мы не атакуем первыми!

Ричард оторвался от кости. Медленно прожевал кусок. Громко, со смаком, проглотил. Поднял тяжёлый, свинцовый взгляд на магистра.

— Атакуем? — голос прозвучал низко, рокочуще, как камнепад в горах. — И что дальше, Гарнье? Увязнем в их численности? Потеряем строй? Ты этого хочешь?

— Я хочу честного боя! — госпитальер задыхался от ярости. — Мои братья рвутся в атаку. Они не привыкли быть мишенями для неверных псов!

Ричард швырнул обглоданную кость в угол. Тяжёлый мосол ударился о деревянную стойку с глухим стуком. Виктор даже не моргнул, хотя кость пролетела в дюйме от его шлема.

Король вытер жирные руки о скатерть, оставляя на дорогой ткани бурые разводы.

— Честный