Для тебя бессмертный - Сим Симович

Он снова отпил вина. Капля красного скатилась по рыжей бороде, как предзнаменование.

— Ты не молишься, — заметил король. — Вон, послушай. Весь лагерь скулит «Отче наш». А ты точишь железо. Безбожник?

— Бог здесь оглох, сир. Слишком громко бьют барабаны.

— Оглох… Или отвернулся. — Ричард сплюнул в ров. — Падре говорят, это испытание веры. А я думаю, это плата. За гордыню. За то, что поперлись в пекло.

Король помолчал, вертя флягу в огромных руках.

— Я видел твои глаза там, у стола. Пустые. Как колодец сухой. Так смотрят псы, которых били палкой, пока они не перестали скулить.

Виктор молчал. Рука на мече сжалась. Сравнение с псом могло стоить кому-то зубов. Но это король. И он прав.

— Что сгорело? — спросил Ричард. Прямо. Без обиняков. — Ты не за золото воюешь. Наемники так не смотрят. И не за Христа. Фанатики горят, а ты тлеешь. Баба?

— Была.

— Убили?

— Зарезали. В Акре.

— Сарацины?

— Люди. Просто люди.

Ричард кивнул. Тяжело, понимающе.

— Люди — дрянь. Звери честнее. Лев рвет, потому что голоден. Человек — потому что может.

Король наклонился ближе. От него пахло вином, старым потом и дорогим оружейным маслом.

— Значит, месть? Ищешь, об кого убиться?

— Ищу тишины.

— В гробу тишина, — буркнул Ричард. — А здесь шум. Грохот. Завтра будет такой грохот, что небеса треснут.

Король вдруг протянул руку и коснулся рукояти фальшиона. Пальцы монарха скользнули по грубой коже.

— Хорошая сталь. Уродливая, но верная. Не подведет.

Он посмотрел в глаза Виктору.

— Завтра, когда начнется… не стой в защите. Не жди команд. Команды будут дерьмовые, я знаю. Строй рассыплется. Начнется свалка.

Ричард оскалился. Зубы блеснули в темноте.

— Будь волком. Рви глотки. Не ради креста. Плевать на крест. Ради того, чтобы забрать с собой побольше этих… — кивок в сторону врага. — Пусть они подавятся нашим мясом.

— Я буду рубить, — просто сказал Виктор. — Пока руки держат.

— Этого хватит. — Ричард хлопнул его по плечу. Удар был тяжелым, способным сбить с ног слабого. — Вальхалла, говорят, любит таких. Злых и пустых.

Король поднялся. Кряхтя, распрямил спину. Снова превратился в монумент.

— А вина все-таки выпей, — он швырнул флягу на колени Виктору. — За упокой. Свой или их — завтра решим.

Ричард развернулся и пошел прочь, в темноту. Тяжелая поступь властителя, который не уверен, доживет ли до заката, но никогда в этом не признается.

Виктор остался сидеть с флягой в руках.

«Вальхалла». Старое слово. Забытое. Откуда король знает? Или просто угадал породу?

Он отвинтил крышку. Сделал еще глоток. Вино действительно было кислым. Но оно грело.

Завтра.

Слово висело в воздухе, тяжелое как топор.

Жан во сне всхлипнул и затих.

Виктор посмотрел на фальшион.

— Завтра покормлю, — пообещал он железу беззвучно. — Потерпи.

Миг и он растворился в ожидании рассвета.

Королевская фляга опустела. Последние капли терпкого анжуйского вина впитались в сухую землю, оставив на пыли темные, похожие на кровь, пятна. Ричард ушел, унеся с собой тяжесть короны и запах страха, но оставив после себя странное, звенящее послевкусие разговора. Слова о «волке» и «мясе» осели в голове, сцепились с собственными мыслями, образовав новый, жесткий каркас решимости.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не выжидающей, а требовательной. Время утекало, как песок сквозь пальцы. До рассвета оставалось всего ничего — пара часов, за которые нужно успеть завершить последние земные дела. Завершить трансформацию.

Виктор отставил пустую флягу в сторону. Металл звякнул о камень. Звук утонул в храпе спящего лагеря.

Внимание переключилось на фальшион. Оружие лежало на коленях, тяжелое, молчаливое, требующее ухода. Это был не благородный рыцарский меч с крестовиной и изящным долом. Это был кусок заточенной рельсы, расширяющийся к острию. Тесак. Инструмент для рубки дров, костей и плоти. Грубый. Эффективный. Беспощадный. На лезвии виднелись щербины — память о шлемах сарацин, о кольчугах, о костях коней. Каждая зазубрина — история чьей-то смерти.

Рука потянулась к поясному кошелю. Кожа скрипнула. Пальцы, грубые, сбитые в кровь о камни, нащупали внутри мягкий сверток. Извлекли на свет.

Не золото. Не мощи святых. Не письмо.

Лента.

Обычная полоска грубой ткани, когда-то, возможно, голубая или серая, теперь же бурая, жесткая от засохшей крови и грязи. Обрывок подола? Или лента, которой подвязывали волосы? Память неохотно, со скрипом, выдавала картинку: Акра. Разгромленный дом. Тело на полу. И этот кусок ткани, зажатый в остывающем кулаке Елены. Единственное, что удалось вырвать у мародеров, у огня, у забвения.

Виктор поднял ленту к лицу. Ноздри расширились, втягивая воздух.

Запах.

Сквозь вонь лагеря, сквозь запах оружейного масла и старой крови, пробивался едва уловимый аромат. Чабрец. Сухой, горьковатый чабрец. И оливковое мыло. Фантомный запах. Возможно, его там уже не было, возможно, ткань пахла только тленом, но мозг, искалеченный горем, дорисовывал нужное.

Пальцы медленно расправили ткань. Она была короткой, с рваными краями. Ткань дрожала на ветру, словно живая. Маленький, жалкий флаг погибшей надежды посреди огромного поля смерти.

Зачем это хранить? Слабость. Якорь, тянущий на дно. Ричард говорил о «пустоте». Пустота должна быть стерильной. А эта тряпка жгла ладонь. Жгла напоминанием о том, что когда-то существовало слово «мы». Что когда-то были вечера без войны, была вода из ручья, были глаза цвета темного меда, смотрящие с любовью.