Для тебя бессмертный - Сим Симович

Где-то вдалеке, в ответ на этот шепот, заржал конь. Тревожно, пронзительно. Животные чуют. Животные знают, что идет «Бессмертный».

Сцена замерла в точке наивысшего напряжения, готовая взорваться действием. Ритуал завершен. Человек умер. Родился Воин.

Ночь перед битвой — время не для сна. Это время, когда грань между миром живых и миром мертвых истончается до прозрачности вуали. Воздух в лагере загустел, стал вязким, словно кисель, пропитанный миазмами страха, ладана и кислого вина. Темнота не давала покоя. Темнота шевелилась, дышала, стонала тысячами голосов.

В центре бивака, у походной часовни, сколоченной из ящиков и накрытой парусиной, творилось безумие. Религиозный экстаз, подогретый ужасом перед грядущим, захлестнул людей. Толпа солдат, стоя на коленях в пыли, выла молитвы. Голоса срывались на визг, на рыдания. Капелланы, мокрые от пота, с безумными глазами, ходили между рядами, размахивая кадилами и крестами.

— Mea culpa! Mea maxima culpa! — неслось над станом.

Удары плетей. Свист, шлепок по мокрой коже, сдавленный стон. Фанатики бичевали себя, пытаясь искупить грехи до рассвета, пытаясь выторговать у Господа жизнь в обмен на боль. Спины превращались в кровавое месиво. Запах свежей крови смешивался с душным ароматом благовоний, создавая тошнотворную смесь.

Виктор находился далеко от этого действа. На самой окраине, там, где заканчивался свет костров и начиналась чернильная тьма «ничьей земли». Звуки молитв долетали сюда приглушенным гулом, похожим на жужжание растревоженного улья. Этот шум раздражал. Слабость. Коллективная истерика овец перед лицом волков. Они молили Бога о спасении, забыв, что Бог войны не знает милосердия. Он знает только силу.

Гигант сидел на земле, прислонившись спиной к колесу брошенной телеги. Ноги вытянуты, руки расслабленно лежат на коленях. Глаза закрыты. Но это не сон. Это транс. Глубокое погружение в себя, туда, где в черной воде подсознания плавал древний левиафан.

Руны на теле горели.

Раньше они просто кололи холодом или слегка зудели. Сегодня они жгли. Под грубой тканью гамбезона, на коже груди, плеч и спины, сложный узор из шрамов и пигмента пульсировал в ритме сердца. Жжение было ледяным, пронизывающим до костей, словно в вены залили жидкий азот. Это было больно. Но эта боль бодрила, очищала разум от липкого страха, делала восприятие кристально четким.

Кровь предков, спавшая веками, проснулась. Северная кровь. Кровь тех, кто не строил храмов, а сжигал их. Тех, кто не молил о пощаде, а смеялся в лицо смерти, мечтая умереть с мечом в руке, чтобы попасть на вечный пир.

Виктор не знал их имен. Не знал мифов. Память была стерта, оставив лишь инстинкты. Но сегодня инстинкты говорили громче разума.

Шорох шагов. Неуверенных, шаркающих. Запах перегара и старой рясы.

Виктор не открыл глаз.

— Уходи, падре.

Голос прозвучал глухо, как из-под земли.

Отец Томас замер. Расстрига, пьяница, духовник полка, потерявший веру где-то между Англией и Сицилией. Он стоял, покачиваясь, сжимая в руке потертый оловянный крест. В другой руке болталась полупустая бутыль.

— Я… я пришел благословить, — язык заплетался. — Завтра… завтра многие не вернутся. Тебе нужно исповедаться, сын мой.

Виктор открыл глаза.

В темноте радужка сверкнула неестественным, фосфоресцирующим светом. Голубое пламя.

Томас отшатнулся, перекрестившись дрожащей рукой. Бутыль выскользнула, упала в песок, но не разбилась. Глухой звук.

— Исповедаться? — Виктор медленно поднялся. Тень его выросла, накрыв священника с головой. — В чем? В том, что я жив? Или в том, что завтра буду убивать?

— Убийство — грех… но ради веры… — бормотал Томас, пятясь. Он видел перед собой не солдата. Он видел что-то, о чем писали в старых, запретных книгах. Одержимость. Но не демоном из ада, а чем-то более древним, языческим, стихийным.

— Веры нет, падре. Есть только сталь и мясо. Твой Бог отвернулся от этого места. Посмотри на небо.

Томас рефлекторно задрал голову.

Небо над Арсуфом было странным. Облака, подсвеченные заревом вражеских костров, скручивались в спирали, напоминая гигантский глаз. Мрачный, багровый, следящий за муравьиной возней армий. Ветра наверху были сильными — тучи неслись с бешеной скоростью, хотя внизу царил штиль.

— Что ты видишь? — спросил Виктор.

— Гнев Господень… — прошептал священник.

— Я вижу Одноглазого. Он ждет.

Томас побелел.

— Не богохульствуй! В такой час… призывать языческих идолов… Ты погубишь свою душу!

— Моя душа давно продана, — Виктор шагнул к священнику. Томас вжался в телегу. — И не за золото. За возможность не чувствовать. Уходи, Томас. Иди к тем, кто плачет. Им нужнее твоя ложь. А мне нужно подготовить стол.

— Стол? Какой стол? — священник моргал, не понимая.

— Для пира. Завтра здесь будет много еды для воронов.

Томас смотрел на гиганта с ужасом и жалостью. Понял: здесь спасать нечего. Сосуд пуст, и в нем поселилась тьма. Священник поднял дрожащую руку, сотворил крестное знамение в воздухе — кривое, торопливое — и поспешил прочь, спотыкаясь, бормоча «Otche nash», стараясь оказаться как можно дальше от этого проклятого места.

Виктор остался один.

Тишина вернулась. Но теперь она звенела.

Он поднял голову к небу. К тому самому скрученному облаку-глазу.

Диалог начался. Не словами. Мыслями, образами, импульсами ярости.

«Ты смотришь? Смотри».

Рука коснулась рукояти фальшиона, обмотанной лентой Елены.

«Я не прошу защиты. Мне не нужен щит. Мне не нужна удача. Оставь удачу трусам».

Внутри грудной клетки разгорался холодный огонь. Руны вспыхнули сильнее, причиняя почти наслаждение. Кожа натягивалась, мышцы каменели, наливаясь силой, которой не могло быть у смертного человека. Регенерация, работавшая обычно на заживление ран, теперь работала на форсаж. Адреналин, эндорфины, боевой коктейль гормонов впрыскивался в кровь лошадиными дозами.

«Я дам тебе жертву. Не барана. Не быка.