Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Значит, будем докладывать руководству. Не о судьбе дрожжевого завода… а о невозможности своевременного и полного исполнения решения Ленгорисполкома без дополнительного распоряжения.

Шарков едва заметно улыбнулся. Я тоже — мы заставили систему начать действовать уже без нашего постоянного подталкивания.

Клим Андреевич Петельников, старший лейтенант госбезопасности, устало запирал ящики своего стола. Сейф уже заперт и опечатан, теперь необходимо опечатать кабинет, и только потом уйти — нет, не домой, а в Управление, на оперативное совещание, а затем, скорее всего, будет рейд «по выявлению возможной агентуры противника».

Агентура действительно имелась. Шли закрытые сообщения о сигналах световыми ракетами во время вражеских налётов или когда над городом появлялись высотные разведчики. Часть этого, конечно, была выдумкой слишком уж бдительных граждан, но только лишь часть.

Петельников окончил обязательный ритуал «запирания и опечатывания», сдал ключи под роспись на вахте и вышел на улицу. Был уже вечер, тёплый, который так и хотелось назвать «бестревожным», но было это не так.

Светомаскировка в окнах; бордюры, нижние части фонарных столбов уже выкрашены светоотражающей белой краской; редкие машины идут с «прищуренными» фарами.

Трамваи ходят, и это спасение.

Перед Петельниковым из института вышел кто-то из сотрудников — простая белая рубашка, тёмные брюки. Клим вгляделся — ба, да этот ж тот самый Шереметьев!..

Парень быстро зашагал к трамвайной остановке, на ходу поправляя перекинутую через плечо потёртую полевую сумку.

Петельников невольно усмехнулся — вот же привязалось к тебе, Клим, это наваждение!.. Дел других у тебя нет, что ли?.. Да их столько, что сутками не спишь, жена Кира похудела, осунулась, его с ночных объездов ожидая…

А он стоял и смотрел вслед какому-то девятнадцатилетнему лаборанту.

Глупость несусветная, ведь по всем документам Александр Сергеевич Шереметьев был человеком почти образцовым — комсомолец, техникум закончил хорошо, характеристики отличные, судимостей нет, родственников репрессированных или за границей, не имеет, как и связей с иностранцами.

Всё это Петельников отлично знал. Всё это он перепроверил несколько раз, постоянно ругая себя за «дурацкие ощущения».

Даже тот злосчастный «листок нетрудоспособности», который не закрыли вовремя, — ну да, нарушение порядка. При желании можно его присовокупить к материалам проверки, подшить в папку, написать, мол, «проявил халатность…»

И что дальше?

Клим заранее знал ответ — ничего. Из такого дела не получится ни диверсанта, ни шпиона, ни вредителя, максимум — попадёт под выговор бухгалтер какой-нибудь или кадровик.

Он раздражённо поправил ремень. Брось ты его — в который раз сказал себе. — У тебя в городе немецкая агентура работает, настоящая, не выдуманная. Граждане, конечно, за «сигналы» что только не принимают, но…

Но троих настоящих агентов, с радиостанциями, шифровальными блокнотами и прочем уже задержали.

И это если не вспоминать паникёров, дезертиров, уклоняющихся от мобилизации, спекулянтов и прочих жуликов.

А ты… — он снова посмотрел на удаляющуюся фигуру — … идёшь за мальчишкой.

Это было совершенно непрофессионально, хуже того — противоречило всему, чему его учили.

Нельзя начинать разработку с предчувствия, нельзя видеть в человеке преступника только потому, что он кажется странным, нельзя подгонять факты под заранее возникшее подозрение.

Петельников всё это прекрасно знал.

И именно поэтому никак не мог понять, почему всякий раз, встречая Шереметьева, он испытывал одно и то же ощущение — будто перед ним человек, который знает что-то такое, чего знать никак не должен, причём не секрет, не государственную тайну, а что-то совсем иное.

Клим тихо выругался себе под нос.

— Чёрт с тобой… — поправил фуражку и неторопливо двинулся следом, заранее решив, что проводит парня до ближайшей остановки, для собственного спокойствия, чтобы выкинуть всех этих шереметьевых из головы и ехать на совещание.

И больше никогда не думать об этой ерунде.

Шереметьев неспешно шагал по улице, и Клим вдруг понял, что тот негромко напевает что-то себе под нос, какую-то песню.

Климу не было до этого никакого дела, да и быть не могло; но, против всего, он прислушался.

Шереметьев действительно напевал, хотя скорее это напоминало речитатив.

Память у Клима была профессиональная, тем более что слова запоминались необычайно легко, словно сами по себе.

…Он и в самом деле проводил Шереметьева до остановки трамвая, когда тот внезапно обернулся.

И товарищ старший лейтенант госбезопасти вдруг смутился, словно его поймали на чём-то донельзя постыдном.

Смутился и покраснел.

— Добрый вечер, товарищ Петельников, — вежливо сказал Шереметьев. — Тоже на работе задержались?

Клим проглотил комок в горле; щёки его горели.

— П-простите, — вдруг выдавил он совсем не то, что хотел сказать. — Простите, Александр Сергеевич… я случайно… совершенно случайно…

Шереметьев спокойно ждал, глядя на Петельникова… совсем не так, как следовало бы глядеть девятнадцатилетнему лаборанту; смотрел он словно не на старшего лейтенанта госбезопасности, а просто как на человека, случайно оказавшегося в неловком положении. — Совершенно случайно, идя за вами, услыхал… безо всякого своего желания… в-вы тут напевали что-то…

— А, это, — слегка улыбнулся Шереметьев. — Ну да, напевал. Думать иногда помогает, видите ли, Клим Андреевич.

— Хорошая песня, — совершенно искренне сказал Петельников. — Никогда такой не слыхивал.

— Да, мне тоже нравится, — согласился Шереметьев.

— Не подскажете, кто написал?

— Павел Коган, — без малейшей запинки ответил Александр. — Насколько я знаю, хотя могу и ошибаться. От ребят слышал…

Тут, звеня и скрипя, подкатил трамвай. Шереметьев взялся за поручень.

— Вы едете, Клим Андреевич?

— Нет-нет, — выдавил Петельников. — Простите… мне… мне на другой маршрут.

— Тогда доброй ночи, — опять же вежливо попрощался Шереметьев и двери вагона закрылись.

…Домой Петельников вернулся уже утром. Совещание, выезд, потом стояли в оцеплении, но — безрезультатно. Невыспавшийся, усталый, Клим отпер двери в квартиру.

Кира, жена, конечно, не спит.

И она действительно не спала.

Вышла к нему в халате поверх ночной сорочки, перекинув на грудь пышную, по-девичьи заплетённую косу.

Всхлипнула.

— Вернулся… живой…

Как всегда, жгучая жалость к ней, вынужденной страдать из-за его работы, заполнила Клима, он шагнул к Кире, обнял.

— Да конечно живой, милая, какой же ещё?..

— Так боюсь, когда вы в облавы эти ходите… — Кира уткнулась носом ему в шею.

— Да какие облавы, с чего ты взяла, может, я тут по вашей сестре свистел, — он попытался шутить.

Кира отстранилась, вытерла слёзы, слабо улыбнулась.

— Ох, муженёк, уж лучше б ты и в самом деле по нашей сестре