Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

бы свистел. Любовницы, они, по крайней мере, в тебя не стреляют. Да только из тебя такой же герой-любовник, как из нашего кота Васеньки гармонист — небритый, немытый, лохматый, подворотничок как у кочегара… кто ж с тобой дролиться-то станет, болезный ты мой?..

— Никто, — искренне сказал Клим. — Только тебе я и нужен, только ты и согласна ждать…

— Не подлизывайся, — Кира слегка толкнула его в плечо. — Иди, дорогой мой, на стол соберу…

Она уже возилась у примуса, ставя чайник и доставая вчерашний хлеб, когда Клим неожиданно сказал:

— Знаешь… я тут песню одну услышал.

Кира удивлённо обернулась.

— Песню? По радио?

— Нет… один парень напевал.

— Какой ещё парень, откуда?

— Да есть у нас… в институте один лаборант. Шереметьев. Совсем ещё мальчишка.

И неожиданно Клим стал рассказывать — как сам не заметил, что идёт следом, как стал прислушиваться, и как Шереметьев вдруг обернулся.

Кира слушала молча.

— … И вот стою я перед ним, — закончил Клим, — а самому так стыдно стало… словно за мальчишкой подглядывать взялся.

Кира подошла, погладила мужа по щеке.

— Может, и правильно стало — человек сам для себя напевал, значит, думал о чём-то хорошем, а ты в его мысли без спросу залез.

Клим виновато кивнул.

— Я извинился.

— Конечно. Так и надо было. Ты ж не нарочно, — она улыбнулась. — Ну, а песня-то какая? Не запомнил часом?

— Запомнил… Сам не понимаю почему.

И, словно докладывая начальству содержание важного документа, Клим медленно и без единой ошибки повторил все куплеты.

Кира перестала хлопотать — стояла, опершись ладонями о край стола, и слушала очень внимательно; а, когда Клим закончил, некоторое время молчала.

А потом сказала уже совсем другим голосом:

— Продиктуй; слова продиктуй, я запишу.

Клим послушно принялся повторять. Карандаш в пальцах Киры быстро летел по бумаге.

Закончив, она пробежала текст глазами, потом ещё раз.

Мой фрегат давно уже на рейде,

Спорит с набежавшею волною.

Эй, налейте, сволочи, налейте — рому!

Или вы поссоритесь со мною.

Сорок тысяч бед за нами следом,

Мчатся, словно верная охрана,

Плюньте кто на дно пойдет последним — люди!

В пенистую морду океана!..

Эй, хозяйка, что же ты, хозяйка!

Выпей с нами, мы сегодня платим!

Что-то нынче вечером, хозяйка, — Ната!

На тебе особенное платье.

Не смотри так нежно и тревожно,

Не буди в душе моей усталость —

Это совершенно невозможно, — Ната!

Даже до рассвета не останусь.

Разнесётся эхо, эхо, эхо.

Эй вы, чайки, дурочки, не плачьте!

Это надрывается от смеха — эхо!

Море, нам ломающее мачты.

«Смит-вессон» калибра тридцать восемь,

Друг мой до последней перестрелки,

Если мы о чем-нибудь и просим, — Бога!

Это чтоб погибнуть не у стенки.

Эй вы, черти, черти, черти, черти,

Не плясать вам на моей могиле,

Не спешим пока мы в гости к смерти, — черти!

На земле не всё ещё прожили.

Мой фрегат давно уже на рейде

Борется с прибрежною волною.

Эй, налейте, сволочи, налейте, — рому!

Или вы поссоритесь со мною!..[1]

— Хорошие стихи какие… — проговорила Кира негромко, — Нет, не просто хорошие. Они уже сами музыку требуют.

Кира сняла со стены висевшую там её семиструнную гитару.

— Напой.

Клим растерянно развёл руками.

— Кир… у меня же ни слуха, ни голоса.

— Это неважно.

Она привычно подкрутила колки, несколько раз негромко тронула струны.

— Ми… чуть ниже… вот так… Нет, мажор сюда не пойдёт. Совсем не пойдёт… Романс?.. Только какой-то очень странный.

Пальцы её сами меняли аккорды и на этот музыка закачалась иначе — медленно, с едва уловимым танцевальным шагом.

— А кто написал? Ты не знаешь?

— Шереметьев сказал — поэт Павел Коган.

— О, точно! — Кира всплеснула руками. — То-то я думаю, на «Бригантину» похоже, её у нас в институте все студенты поют… Точно Коган, его стиль. Немного про пиратов, немного про море, про расставание, а на самом деле…

— На самом деле?

— Это про судьбу.

[1] Исходный текст Сергея Шабуцкого (1963). Песня, наравне с «Бригантиной» Павла Когана, стала народной и исполнялась во множестве вариантов.

Глава 8

Утром следующего дня я ехал на работу, невольно вспоминая вчерашний эпизод с Климом Петельниковым, его смущение и даже стыд пополам с растерянностью.

Кажется, больше всего Петельникова сбивало с толку именно то, что я относился к нему не как к старшему лейтенанту госбезопасности, а как к человеку. Я не заискивал, не лебезил, не бледнел от ужаса — а он, похоже, совершенно отвык от такого. Ну, а что он песню услыхал… пусть, песня хорошая. Я сказал, что автор Павел Коган — ну так на него и впрямь похоже.

Впрочем, долго размышлять об этом у меня времени не было, потому что в институте меня ждали уже три телефонограммы — на Микояне просили срочно прислать технолога — установка вышла на рабочий режим, но в сепараторе отчего-то шли большие потери дрожжевой массы.

С Васильевского гидролизного сообщали, что нашли ещё один автоклав и спрашивали, когда им привезут опилки в должном количестве.

А с пивоваренного завода интересовались, нельзя ли вместо стального ферментёра использовать старые дубовые чаны.

И всё это надо было решать немедленно.

Девять наших установок — три у нас, по две на Микояна, Гидролизном и Степана Разина — уже работали.

Но этого было мало.

Я, как всегда по утрам, возился со своими облучёнными ультрафиолетом культурами; правда, дрожжи моим усилиям упорно сопротивлялись и получить штамм с более высоким белковым выходом мне пока никак не удавалось.

За этим занятием меня и застал Василий Иванович Шарков.

— Мы-таки влезаем с вами в эту эпопею с дрожжевым заводом, Александр Сергеевич.

— Влезаем. А что случилось?

Шарков вздохнул.

— Машина заработала, Саша. Колёса закрутились. Вот мне уже с утра из главка звонили, видно, им перцу под хвост насыпали. Ругаются — мол, у них никаких полномочий, всё надо в Москве решать, а исполком от них срочной телефонограммой за подписью самого Попкова потребовал пояснить, в какое сроки возможен запуск