Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

Ступая под пещерные своды, он с неизменным интересом наблюдал за тем, как рассеивается поглощаемый горной породой свет, жадно вгрызающийся в высеченные вдоль узкого разлома руны. Ветер приносил сюда запах воды и рыбы. Но чем дальше ступала нога, тем больше густел воздух, падал в грудину тяжелыми булыжниками, пахнущими мхом, сыростью и древесным дымом от кусков смолы, которой провидец подпитывал расположенные у входа факелы. Уголок губы Торстейна дернулся в нервной косой ухмылке – на его памяти они никогда не горели. Или, быть может, человеческому глазу был недоступен тот свет?

Выточенные талыми водами и дождями ступени вели глубже, прятались за паутинками бордового мха, взращивали по своим бокам маленькие кустики папоротника, впитывающего влагу из расщелин. Изрисовывались зловещими, слишком резкими рисунками из марганца и кальцита, дремлющего в горной породе.

С уступа, у самого потолка, громогласно каркнув, взлетел ворон, заработал тяжелыми крыльями, несясь к выходу. Викинг проводил его цепким взглядом.

Еще один знак. Он давно потерялся в них, разучился различать добрые предзнаменования и предвестники надвигающейся беды. Стоило ему занять место отца, он стал излишне мнительным, нервным. Иногда Торстейну казалось, что он сходит с ума.

Переступая порог главной залы, конунг опустил пальцы в широкую каменную чашу, а затем поднес их ко лбу и губам, оставляя алые, пропахшие железом полосы. С уважением встал на колени, опуская голову. Только пристальный взгляд серых глаз уже скользил по широкой пещере, врезался в возвышающихся, высеченных из черного базальта богов.

Всевидящие, несгибаемые, несокрушимые…

Один, сжимающий в руках свое копье Гунгир, Тор, опирающийся на молот Мьельнир, Фрейя, кутающаяся в шкуру лисы, и лукаво щурящийся Локи, показывающий в улыбке ряд ровных зубов с по-волчьи длинными клыками.

Их лики не были понимающими, добрыми и всепрощающими – величественный холод и стать, каждый из них дышал могуществом, подрезал жилы под коленями, заставляя падать навзничь у жертвенных чаш, расположенных у оснований статуй. В свободной руке каждого из асов и ванов было углубление для свечей из китового жира – нередко идущие сюда люди подносили свои дары и жгли свечу на ладони того, кого считали собственным покровителем.

Был ли подобный покровитель у Торстейна? Порой ему казалось, что жизнь слишком сурова с ним, а великие боги отворачивают лица от своего жестокого ребенка.

Поднимаясь с колен, мужчина повел плечами, попытался сбросить груз, давящий на спину, заставляющий склонять голову. Здесь никогда не было иначе, здесь любая власть, кроме божественной, теряла смысл.

Огромный очаг в центре залы не давал достаточно света, в темных углах, из которых раздавался размеренный гул падающих капель, клубились голодные живые тени. И в песню скал, воды и свистящего в расщелинах ветра вплетался горячечный шепот – обещания, угрозы и предупреждения.

Взгляд быстро нашел сидящего на троне Провидца.

Одетый в лохмотья, слепой, с затянутыми дряблой, покрытой шрамами кожей глазницами. Обрывки тряпья позволяли увидеть дряхлое, пропахшее старостью и затхлостью пещер тело. Слишком бледный, он напоминал одну из кривых китовых свечей. Острые, неестественно вывернутые суставы. Проступающие через кожу, почти рвущие ее кости. Паучье длинное тело. Каждый раз он вызывал у Торстейна омерзение, каждый приход к нему – залитая оловом и горьким ядом глотка. После пещер викинг долго не мог отдышаться, почувствовать на коже ветер, а во рту вкус сытной жирной пищи. После таких дней его постель не могла согреть ни одна из прекрасных дев…

– Я слышу твои мысли, сын Рунгерда и Скегги. Грязные, они ворочаются в твоей голове, словно клубок гремучих змей. Подойди ко мне, дай взглянуть на тебя…

Торстейн сделал очередной шаг вперед. Нервно дернулась щека, когда он встал на колени перед троном, взял руку Провидца, медленно слизывая соль и кровь с его кисти.

– Благодарю за оказанную честь, Провидец. Я пришел к тебе за ответами.

Смех старика напомнил жабье кваканье – резкий, оглушительный, он сотряс все дряхлое тело, когда Провидец вернул свою руку на каменный подлокотник, изрезанный рунической вязью.

– Не на третий день Мидсаммера, как то положено. Ты пришел гораздо раньше, мальчишка. И требуешь то, что по праву тебе не принадлежит. Знаю-знаю, я вижу все, что отмерено на твоем пути. Знать о собственном падении желаешь?

Булыжник внутри Торстейна оборвался, рухнул в брюхо, почти прибивая к земле навзничь. Но мимолетную тень страха заслонила другая – плотная, черная и жирная, покрытая едким налетом гнева. Почти такая же живая, как те, в углах.

– Я вижу знаки, старик, боги говорят со мной, но я не могу разобрать слова. Я чую полет ворона, направляющегося в Вальхаллу, слышу, как ветер шевелит его перья. Я вижу праотца нашего Одина, он подзывает меня к себе пальцем, чтобы затем распахнуть врата, ведущие в его чертог. Но я не пал… Я чувствую, что рано мне пировать за его столами, он не зовет меня в вечные битвы. И я чую кровь, но не свою… Чую жизнь, утекающую сквозь мои пальцы, а затем рот наполняется вкусом медовых яблок. Я вижу Фенрира, открывающего глаза, а в них вечный голод, обида и гнев. Свирепый волк уничтожит этот мир, я уверен, грядут ужасные времена. – Поднимаясь с колен, Торстейн выпрямился, замер пятым каменным изваянием в святилище. И если бы Провидец мог видеть глазами, он понял бы страшное – во взгляде нового конунга горело безумие.

– Говорят, – склоняя голову на бок, невозмутимо согласился Провидец. Его по-птичьи тонкие пальцы с длинными обломками ногтей царапнули подлокотники. Старик откинулся на высокую спинку, поднимая голову вслед за встающим викингом. Тонкие черные губы открылись, выпуская наружу змеиный язык, он медленно провел им по верхней губе, смакуя едкий, отдающий горечью воздух. – И обещают тебе, мальчишка. Борьбу со внутренним зверем, который жадно вскинул свою окровавленную морду. Разве не ты перерезал глотку собственного отца, так желая власти, что под ногтями зудело, пока ты не осуществил задуманное? Разве не ты отправил в изгнание родную мать, чувствуя не сыновью любовь, а гнев и обиду? Нет-нет-нет, не отца… Ты убивал соперника. Плоть от великой плоти, кровь от священной крови, ты слышишь зов родного, но слишком вздорен и жаден, чтобы понять…

– Не говори со мною загадками, старик, теперь я задам свой вопрос. Ты ответишь на него не в своей извечной манере, а как полагается, когда говоришь с великим конунгом. – Из груди выдралось вибрирующее рычание, Торстейн резко склонился, опуская руки на кисти Провидца, сжимая их вместе с подлокотниками каменного трона. – Я обрету бессмертие? К этому