Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

Десятки мужских голосов подхватили, вскричали и старые, и дети:

– Даю – чтобы ты дал. Помни меня, когда я приду!

Мужчине и женщине в белоснежных одеждах связали ноги, люди конунга напряглись, вздулись вены на их руках и шеях, когда те потянули за веревки, перекинутые через ветви, подвешивая избранных, достойных уйти к богам, вниз головой.

– Смотри, Вигдис. Окажи им честь, пусть души их примут в Вальхалле с почестями, ибо идут они от нас не как рабы, а как настоящие воины, отдавшие жизни во благо. – Голос Ульва у уха осыпал кожу мурашками, Вигдис обернулась, с изумлением глядя на друга.

Это был их первый общий Мидсаммер, до этой ночи она его подобным не видела.

Изменившийся. Перед ней стоял не ее Ульв, смеющийся над девичьей неловкостью и смущением, отогревающий озябшие руки в своих длинных пальцах. Нет. Перед ней стоял кто-то другой: взгляд горел, расширенные зрачки сожрали всю зелень неожиданно пожелтевшей, поблекшей радужки, ноздри хищно трепетали, втягивая терпкий запах разгоревшихся кострищ. Хищный, голодный, тело его напряглось, руки сжались в кулаки, а черты лица заострились, стали опасными и чуждыми. Осознание ударило ее плетью: волки не сами пришли на поляну ночью. Вот оно – животный огонь, смертельная грация зверя в каждом движении. И она поверила. Ульфхеднар.

Горячие, обжигающие одним касанием подушечки пальцев обхватили ее подбородок, мягко повернули обратно голову. К спине прижалось пылающее мужское тело, свободная рука обвила талию, а она, очарованная, не в силах была отстраниться.

– Боги среди нас, Вигдис, смотри же… Я их чую.

И она смотрела. Боялась закрыть глаза, моргнуть хоть на мгновение, не проводив в последний путь тех, кто встал на него добровольно.

Короткий замах меча конунга, и кровь брызнула веером, заструилась в подставленную чашу сначала под мужчиной, затем и под женщиной. Вигдис вздрогнула, но пальцы Ульва не позволили отвернуться. И она видела.

Видела, как под усилившийся женский напев вывели белоснежных лошадей, поставили у камня. Как доходящая женщина, из-под которой убрали чашу, обмочилась в предсмертной агонии, а струсивший мужчина захрипел, задергался в веревках, бесполезно пытаясь зажать руками скользкую от крови, с перерезанными кольцами трахеи глотку. Она видела, как меч конунга одним ударом обезглавил жеребца и кобылу, как гулко били копыта по земле, пока сердца животных отбивали свои последние удары. И видела, как их головы насадили на пики, оставляя у жертвенного камня.

Хор голосов ее глушил, вторая рука Ульва, скользнувшая по бедру, заставляла терять рассудок. И из глубины, из недр разума вынырнуло нечто чуждое ей, опьяняющее силой, заставляющее прижаться к горячей груди сильнее, запеть вместе с остальными, покачиваясь в такт. Она не закрывала глаз, погружаясь в горячее и пульсирующее нечто, заволакивающее сознание, мешающее думать, говорить. Лишь слова гальдра, лишь едва ощутимые движения, пока приближенные ярла окропляли их кровью со срезанных нижних ветвей ясеня. Всего пара простых действий – коснуться содержимого чаши, взмахнуть ветвью, пока люди скользили подушечками по лицу, растирая алые разводы по губам и скулам. Пока лилась и лилась призывающая богов песня. Пока они благословляли их.

Неожиданно замутненный ритмичной музыкой разум отметил: что-то не так, тревога холодным ручейком скользнула за шиворот, пытаясь отрезвить, вернуть сознание.

К ней широким шагом приближался конунг. Такой же озверевший и потерявшийся в музыке, запахе крови и пении женщин, такой же открытый богам, как и все они сейчас. Взгляд серых глаз намертво вцепился в лицо Вигдис, протянулась к щеке широкая рука, подушечки пальцев почти скользнули по ней, когда лопатки, все это время прижатые к груди друга, лизнул холод.

Грациозный, словно зверь, готовящийся к прыжку, Ульв одним плавным движением завел ее за спину, позволяя Торстейну тронуть воздух у самого ее лица – не больше. И сделал шаг вперед.

Взгляд холодных серых глаз встретился с прямым взглядом безумно распахнутых зеленых.

Глава 6. И осталось лишь пламя

Ульв не знал, что за наваждение настигло его. Почему ярость и тревога сжались в плотный змеиный узел, ударивший под дых, заставляя шумно выдохнуть и сделать шаг вперед, заслоняя собой Вигдис. Рука ярла так и осталась приподнятой, пальцы подрагивали, от них исходил жар. И губы двоих противников дрогнули в оскале. В серых глазах напротив металось пламя, на глубине черных зрачков ворочалось нечто древнее и темное, оно звало его. И Ульв привычно нырнул в видения.

Под барабан и гортанную глубокую песню, под пульсацию ожившей земли, которую благословляли их боги, он видел… Видел, как лопнуло одно звено цепи, за ним другое, позволяя Фенриру подняться на мощные лапы, втягивая в заходившие серые бока больше воздуха. Видел собственные руки, готовые ударить по очередному звену, пока в волчьем теле, дрожащем от возбуждения и нетерпения, зарождалось почти щенячье молящее поскуливание. Он чуял крупные хлопья снега, падающие на щеки, когда волчица Сколль с громким хрустом сомкнула окровавленные клыки на солнце, а черная пасть Хати почти поглотила полную луну.

И Ульв понял одно: этот человек – предвестник его собственного конца. Из груди выдралось предупреждающее звериное ворчание, ноздри хищно затрепетали. Воин даже не почувствовал, с какой нечеловеческой силой Вигдис впилась ногтями в его предплечье, стремясь оттянуть. Она шептала что-то сбивчивое, низко опуская голову, упираясь лбом в его лопатку. Не выглядывала. И, о Один, он был готов возблагодарить ее за это, потому что посмотри она на чужака, коснись ее его рука, и Ульв вцепился бы в чужую глотку.

Торстейн понял это, считал. Серые глаза презрительно прищурились, а зрачок расширился, слишком крупный, ненормальный. И в нем читались узнавание и испуг. Потому что конунг отпрянул, потрясенно моргнул раз, за ним другой, а затем обернулся к кому-то из своих людей, отвлекаясь всего на мгновение. Этого было вполне достаточно, чтобы развернуться, перехватить Вигдис за талию и нырнуть глубже в толпу.

– Погоди, вдруг он хотел сказать что-то важное? Это же наш конунг, Ульв, постой… – Вцепившись в его ладонь, дева попыталась вывернуться, коснуться носочками земли. И впервые он не послушался – стиснул зубы посильнее, с хмурым видом перехватывая ее за талию, чтобы перекинуть через плечо.

Медленно в толпе угасало, засыпало пение, кто-то одобрительно заулюлюкал: у деревьев и водопада уже виднелись уединившиеся пары, нагота не смущала их, окрыленные, опьяненные души требовали близости. И никто не посмел бы слова сказать поперек, когда на то была воля их богов.

– Ульв, я отгрызу тебе ухо. Поставь меня сейчас же… –