Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

на котором скорчилось то, что когда-то было простым человеком. И еще шаг выше, на последнюю ступень, на которую стать осмелится не каждый. Его встретили затянутые тонкой кожей впалые глазницы, и Ульв нахмурился.

– Ты звал.

– Разве есть дурное в том, чтобы Провидцу завести речь с будущим Провидцем? Когда настанет мой час, а боги передадут мою ношу, я вкушу медовухи рядом с ними из золотого рога, и именно ты…

Он не позволил договорить, не начал кружить в уже знакомом им словесном безумном танце. Уселся у трона, скрестил ноги, насмешливо щуря глаза и склоняя набок голову. Ладони звонко хлопнули по коленям, пуская гул эха к сводам. Старик дернулся, словно от оплеухи.

– Ты звал меня не за этим. Что не давало сомкнуть тебе глаз второй день, Провидец?

И великие боги… Старик опустился напротив. Сухая спина сгорбилась, из-под лохмотьев проступили упираемые в подлокотник трона острые позвонки, безобразно развелись в разные стороны лопатки, всколыхивая в памяти образ ястреба, раскинувшего крылья.

– Предупредить… Я жаждал предупредить тебя, Ульв из Сваррвика. – Лицо придвинулось так близко, что острый нос коснулся его носа, а затем змеиные тонкие губы опустились к коже у кадыка. Словно вопьется сейчас, захлебнется Провидец горячей кровью, забирая его жизнь. А Ульв не дрогнул. Горящие зеленым радужки покрывались сияющей желтой сетью, перечеркивающей и белизну глаз, и тьму широкого зрачка. Провидец не говорил с ним на языке людей, он показывал.

Развевающиеся на ветру золотые волосы заплаканной Вигдис, пытающейся вскарабкаться на странную железную сеть, натянутую над голодной пастью пропасти. Двемеров, пропускающих это жидкое золото между пальцев, и каждый волосок в них горел перед тем, как острый клинок заставил тяжелую косу отделиться почти у самой кожи головы, тогда Вигдис заплакала. Он видел хищную руку конунга, сжатую поперек тонких ребер, пока вторая рвала ворот куртки в сторону под истошный девичий визг. Видел, как эта грубая огромная рука сжимала горло, заставляя крик оборваться. Горло, которое Ульв мечтал нежно гладить и целовать… Он видел и не мог ничего поделать, когда слишком бледная и истощенная Вигдис затихла у радужного моста, пылающего так яростно, что кожа сползала с мяса, а то воняло гарью и плавилось. И он услышал. Стук ее сердца, оборвавшийся на очередном бу-туп, после которого стало оглушительно тихо. А конунг шагнул в это пламя следом, впитывая силы мертвой девы.

Голос Провидца звучал издалека, он рокотал в пламени, в ведьмином хохоте и в победном реве конунга Торстейна.

«Отрекись от нее, Ульв, сын одного из побратимов. Забудь, ибо судьба ее – пасть, открывая дорогу сильнейшим. Не веди ее на кровавую погибель, не пытайся изменить неизбежного. Она – твоя смерть. Она – чужая жизнь. Воровка, втянутая в игры богов невольно, золото, коснуться которого может одна лишь Идунн. Не человек, не бог. Ничто. Пустота, поглощающая чужие судьбы. Твое проклятие, от которого отряхнуться слишком просто. Так сбрось ее оковы, забудь, освободись!»

Он выныривал из видения с натугой, захлебываясь и не признавая. Отказываясь склонять голову перед неизбежным роком. Упрямец, готовый идти наперекор и сгинуть в сражениях.

Где-то за гранью, среди бури силы закричал Провидец. Ульв не видел, как того отшвырнуло к стене, как гулко ударилась спина о резкие своды перед тем, как старик безвольным тряпичным мешком рухнул вниз. Ульв горел, разметались рыжие волосы, расплелись боевые косы, сгорели вплетенные в них рунические ставы, а из груди вырвался вой. Не человеческий – волчий.

Статуи возмущенно застонали, когда подношения ярко вспыхнули. Осыпались одежды Фрейи, попадали оружия у Тора и Одина. А Локи все улыбался, вскидывая выше острый подбородок, пока удлинялись, превращались в волчьи, зубы.

Шаг к постанывающему Провидцу, и пещера ответила Ульву пронзительным воем, второй – поднявшийся ветер метнул в золотые немигающие, широко распахнутые глаза волосы.

Страх и гнев. Жажда и боль. Он почти умер, почти рассыпался там, со сгорающей мертвой Вигдис, сердце которой больше для него не билось.

– Т-т-ты… – Поднимаясь на локте, Провидец попытался отползти подальше, укрыть сморщенное лицо от языков жадного жара. – Ты можешь убить меня, но ее от смерти спрятать не сумеешь. Хель уже ждет ее, она будет к ней милосердна.

– Торстейн хочет ее смерти, он виновник?

– Мальчик… – Провидец рассмеялся, изо рта повалили клубы бурого дыма, посыпалось крошево запекшейся крови. – Ее смерть уже здесь, она следует за девой по пятам. И имя ей – время. Не ходи к вратам великого древа, не веди ее, мир замерзнет, ты знаешь, ты все знаешь… Как же жестоки и смешливы норны, сплетающие в узел судьбы сыновей побратимов. Как же ужасен Рагнарек, вы распахнете врата, распахнете… Пусти ее, дай умереть тихо.

Гнев ударил под дых плотно сжатым кулаком, Ульв опустился так резко, что мир перед глазами смазался, все поплыло.

– Пусть все катится в пасть Фенрира, если на этом свете не будет Вигдис. Знай, старик, если боги меня не услышат, я уничтожу все своими руками.

Тот заскулил, попятился, прячась в широком капюшоне, прижимая к лицу колени. И Ульв заставил бы его говорить, вытряс остатки души, не отдавая ни в один из загробных миров, пока старик не расскажет, как все поправить. О, он заставил бы не бояться, нет, заставил бы терять рассудок от неописуемого ужаса, он бы содрал с него кожу, выворачивая наизнанку перед тем, как с хрустом начнут крошиться ребра.

Столько боли, столько страха, он терялся, становился безумным. Потому что из его рук хотели выдрать единственное, ради чего он открывал глаза. Он был неприхотливым, был смиренным и всегда следовал знакам, воле богов. В сражениях он бросался вперед, не щадя своего тела и топора, он каждым ударом славил богов, превозносил их, был благодарен. И такова расплата за все? Такую судьбу они для него избрали?!

Плевать. Плевать, если сам он погибнет, если испепелит, разрушит мир. Теперь ему стало плевать на предков своих и свое происхождение. Стали такими мелкими и незначительными расспросы собственной матери, что он просто и легко перечеркнул все, что было до.

И он утонул бы. Расплавился в жидком золотом огне, бушующем в венах, разъедающем кожу. Погиб, не услышав тонкого испуганного крика Вигдис где-то за завалами у входа. Она плакала и молила. А Ульв не слышал. Потому что его без нее не будет. И никогда не было.

И в реве пламени, в шуме гулкого сердца, несправедливо сильно бьющегося за клетью ребер, он почуял другое спускающееся существо. Загривком ощутил силу. Отчего-то больно защемило сердце, Ульв задохнулся, падая на колени, прижимая пылающий лоб к исходящему паром камню.