Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

Провидец не дрогнул даже тогда, когда пальцы конунга до рези сжались на его собственных, тихо хрустнули вбитые в руны доламываемые ногти. Он словно не чувствовал ни боли, ни страха. Потянулся навстречу лицу мужчины, шумно втягивая в легкие воздух рядом со стиснутой до скрипа челюстью и трепещущими ноздрями.

– А если так? Если тебе предложат взять бессмертие, предначертанное чужой кровью? Кровью девы, чей лик подобен лику светловолосой красавицы Идунн. Кровью девы, которая не жива и не мертва, а влачит болезненное бренное существование и боится освобождения?

Хватка на пальцах Провидца ослабла, Торстейн почуял запах добычи, желанного ответа и напряженно замер.

– Мне нужно ее убить?

Тени в углах беспокойно заворочались, зашипело взволнованное невесть откуда взявшимся ветром пламя. И Провидец широко осклабился, почти выдыхая в губы воина, обдавая запахом старости и разлагающейся плоти:

– Она должна умереть на твоих руках – бессмертие даруется тому, кто передаст ее душу склонившейся над телом Фрейе, облаченной в соколиный наряд. Так каково же тебе было бы, мальчишка, спокойно ждать смерти девы, чью жизнь не можешь прервать сам, приближая свое возвышение? – Голос Провидца опустился до бредящего поспешного шепота, Торстейн едва мог разбирать слова. – Нет-нет-нет, ее жизнь тебе не принадлежит. Не копье Гунгира бросает тень на пустые глаза… Я вижу улыбку Локи. Чую, как всколыхнется волна гнева, пойдет по крови его детей. Вижу чудовище, распахнувшее желтые глаза, чую его гнев.

Резкий рывок назад, голова Провидца запрокинулась, дряблые тонкие щеки задрожали, покрылась серыми трупными пятнами кожа. Черный зев рта широко распахнулся, обнажая неровные гнилые зубы. И голос его переменился, взревел на несколько ладов зверьем, словно из глотки его с Торстейном говорили многовековые монстры, ждущие своего часа.

– Он отнимет твою жизнь одним ударом острой стали, он посеет на землях хаос и смуту, ледяные облака затянут небо, заледенеет океан и фьорды, пронесет он ее через вечное пламя, и воздастся по заслугам каждому, кто встанет на его пути. Отрок самого бога коварства, семя, не выдранное из почвы вовремя, взросшее в диких холодных землях фьордов. И имя ему разрушение, песня его – смерть. Отрекись, конунг Торстейн, ибо жажда твоя приведет в чертоги Одина. Отрекись, потому что рука твоя не отпустит меча до последнего вздоха, тебе из Асгарда живым не выбраться… Отреки-и-ись! – Голос его перешел в звериный вой, хрустнули шейные позвонки, выгнулось неестественной дугой тело.

А ветер ожил, жадным чудовищем ворвался в пещеры, погасив великое пламя. Каменные боги улыбались, опуская руки. Они больше не желали подношений, не хотели держать в пальцах свечи. И среди разрухи, разгула дикой стихии, отрывающей куски породы от стен, осыпающей головы мелким каменным крошевом, Торстейн схватил Провидца за лохмотья, взревел, пытаясь перекричать беснующийся ветер:

– Имя! Скажи ее имя, старик! Кто способен дать мне желаемое?!

Шум оборвался так же резко, как и возник. На мгновение Торстейну показалось, что он лишился слуха, из ушей вот-вот польется горячая липкая кровь, замарает линию подбородка и шею. И в этой глухой тишине хрипло выдохнул опадающий на пол у трона Провидец:

– Вигдис, дочь Хролфра…

Они прибыли к подножию ревущего водопада, у которого из года в год праздновался Мидсаммер, когда солнце почти скрылось за горизонтом, пуская по туманным фьордам марево золотого тумана. Высокие ритуальные костры вскидывали к небесам жадные языки. Светлячками взлетали и гасли, остывая, яркие искры. По воздуху лилась ритмичная, резкая музыка барабанов, в которую вплетались сухие тоскливые звуки тагельхарп[18]. Празднование шло полным ходом.

Под длинным навесом из березовых жердей, крытых шкурами и дерном, стояли столы с солониной, хлебом, ягодами и медовухой. Нет-нет да подбегали к ним двенадцатилетние мальчишки, тайком от отцов хватали кубки и пробовали терпкий пьянящий напиток. Совсем скоро они вытянутся в росте, голоса их переломятся, а руки будут способны держать топоры и щиты. Совсем скоро медовуха для них станет обыденностью, а на праздники они взглянут по-новому. Осознанно.

У самого бушующего потока, рассыпающего по беспокойной водной глади пену, примостился громадный ясень, ветви которого украсили рунами на кожаных ремешках, под ним – жертвенник из массивных каменных плит, на котором полагалось отдавать дань снизошедшим богам.

Повернувшись, Вигдис узнала и примостившиеся вдоль склона шатры из шкур – в таких спали женщины и богатые викинги. Самым большим в отдалении от других стоял шатер нынешнего правящего конунга. Украшенные резьбой столбы, на которых переплетались в спирали змеи и волки, массивные щиты, прислоненные к шкурам… Рядом с маленькими, простыми и неказистыми он напоминал чертог одного из великих богов. Вигдис поежилась.

– Мы едва не опоздали, давай… – Помогая спуститься, Ульв впервые на нее не взглянул. Немигающий взгляд парня был прикован к двум пятачкам земли, огороженным высокими плетеными заборами под ясенем: за одним из них стояли мужчина и женщина в белых свободных одеждах, за вторым – белоснежные лошади. Предчувствующие неизбежное животные тревожно всхрапывали, били копытами землю, тяжело и грузно вздымались на дыбы. На месте их держала лишь крепкая привязь к широким ветвям древнего древа.

Хролфр забрал и повел к общему табуну их лошадей, а Ульв нетерпеливо потянул за собою подругу:

– Быстрее, почти началось, я чувствую…

– Как ты можешь чувствовать подобное, Ульв из Сваррвика. – Неловко рассмеявшись, Вигдис прибавила шаг, чтобы нетерпеливый парень, переплетающий их пальцы, не оторвал ей руку или не поволок по земле.

Он ответить не успел. Неожиданно барабаны смолкли, к поляне потянулись мужчины, женщины и дети. И следующий удар сидящего за инструментом мужчины стал подобен грому. Тонко завыла, запричитала в руках скальда тагельхарпа, начиная ритмичную повторяющуюся мелодию. И все воздели руки к небесам, вскинули головы. Беззвучно в немом исступлении шевелились губы, горели десятки глаз. Женщины завели низкий напев гальдра[19], едва заметно покачиваясь из стороны в сторону. Пела и Вигдис, она взывала, молила о пощаде, о прощении и о счастливом дне для тех, кто ей дорог. И под эту песню к ним спускались боги. Они величественно шли между рядов, касались незримыми руками своих детей, готовые принять их жертву.

Вывели из-за плетеных заборов мужчину и женщину, помогли взобраться на высокий камень. Конунг, стоящий за их спинами, вскинул к небу ладони, взревел, перекрикивая грохот бушующего водопада и женское пение:

– О Один, ты, висящий на древе – подскажи нам путь. Тор, защитник, услышь нас, отведи удар вражеского меча и топора. Фрейя, мать слёз, прими нашу любовь и сохрани семя.