Не тот Хагрид - Алексей Савчук

исторических трудов, все тщательно перекрестно сверенное и подтвержденное ссылками. После ужина дедушка ушел через камин домой, пообещав продолжить поиски завтра, а папа скрылся в мастерской доделывать какие-то дела по производству. Я поднялся в свою комнату, зажег магическую свечу-светильник на столе, разложил принесенные документы и погрузился в анализ прочитанного и услышанного за день.

Чем больше я вчитывался в биографию Джона Гонта, тем отчетливее понимал: каждый факт его жизни укладывался в версию о магической интриге без единого противоречия. Словно кто-то специально оставил следы для тех, кто умеет их читать, и теперь эти следы выстраивались в безупречную картину семивековой давности.

Начать стоило с самого рождения — именно там, в обстоятельствах появления младенца на свет, крылся ключ ко всему. Джон родился в Генте, городе во Фландрии (современная Бельгия), в 1340 году, во время военного похода короля Эдуарда III. Король находился в кампании против Франции, королева Филиппа рожала вдали от английского двора, без привычного окружения и свидетелей. Условия идеальные для подмены или для внедрения, размышлял я, переворачивая пергамент. В средневековье роды были исключительно женским делом, происходили в закрытых покоях с ограниченным числом присутствующих — повивальные бабки, несколько приближенных дам, может быть, пара слуг. Никаких мужчин, никакого королевского двора с его множеством глаз и ушей. Если волшебники из рода Гонт решили подложить своего новорожденного сквиба в королевскую семью, лучшего момента им было не найти.

Магия делала операцию еще проще. Чары забвения стерли бы воспоминания о том, как выглядел настоящий младенец. Конфундус запутал бы свидетелей, заставив их поверить в подмену как в истину. Легилименция — а Альберт упоминал, что Гонты, как потомки Слизерина, часто обладали этим даром — позволила бы читать и изменять мысли присутствующих, контролировать их реакции, предугадывать опасность. Возможно, даже использовали оборотное зелье, чтобы кто-то из магов принял облик повивальной бабки или служанки и провел подмену собственными руками. Технически операция была абсолютно осуществимой для опытных темных магов, обладающих ресурсами и решимостью. Это если была именно подмена. Если же Филиппа и вовсе не была беременна, то Гонтам достаточно было создать ложные воспоминания у пары десятков нужных людей.

Но самым убедительным доказательством были не теоретические возможности, а реальные исторические свидетельства. Дед выписал на отдельный лист цитату из какой-то средневековой хроники: с самого рождения Джона циркулировали упорные слухи о его подозрительном происхождении. Хронисты отмечали необычное для королевской семьи телосложение — высокий и худощавый, заметно отличавшийся от своих братьев. Я вспомнил изображения Эдуарда III и его других сыновей из принесенных книг по истории — крепкие, широкоплечие мужчины, типичные представители воинской аристократии. А Джон выбивался из этого ряда, словно чужеродный элемент, случайно попавший в чужую семью.

Само прозвище «Gaunt» приобретало зловещий смысл. Магловские историки традиционно объясняли его как «худой», производное от внешности герцога. Но если учесть, что волшебная фамилия рода тоже звучала как Gaunt (Гонт), совпадение выглядело слишком удобным. Не было ли это прозвище отражением его истинной фамилии? Насмешкой судьбы, когда магловский мир называл человека по имени, не зная, что это имя — настоящее, магическое, унаследованное от древнего рода волшебников?

Еще более интригующей была деталь, которую Альберт выделил красными чернилами на полях: народный слух о том, что Джон был сыном «безымянного фламандского мясника из Гента». Я уставился на эту запись, пытаясь понять подтекст. Безымянный мясник. В контексте теории о магическом происхождении фраза обретала зловещий оттенок. Мясником могли называть не буквального торговца, а темного мага, известного жестокостью и кровавыми деяниями. Род Гонт славился своей склонностью к насилию, презрением к магглам, готовностью убивать без колебаний. Взять тех же Марволо и Морфина. Да и Меропа использовала приворотное зелье, приворожив Тома Реддла-старшего. Если в четырнадцатом веке Гонты были еще могущественны и богаты, их репутация среди волшебников наверняка была столь же мрачной. «Мясник из рода Гонт» — прозвище, которое прилипло бы к особенно жестокому представителю семьи, практикующему темную магию и кровавые ритуалы.

Определение «безымянный» тоже характерно. Маги часто скрывали истинные имена, используя прозвища или титулы, особенно когда речь шла о темных делах. Сам Волан-де-Морт из будущего отказался от рожденного имени, создав анаграмму. Если операцию по подкладыванию сквиба в королевскую семью проводил кто-то из Гонтов, он наверняка действовал инкогнито, не оставляя следов, которые можно было бы отследить.

Фландрия в четырнадцатом веке была перекрестком торговых путей, богатым регионом, где магловское и магическое сообщества тесно соприкасались. Присутствие там влиятельного волшебного рода выглядело логичным — достаточно богатства для финансирования операции, достаточно связей для получения информации о передвижениях королевской семьи, достаточно удаленности от Англии, чтобы действовать незаметно. Выбор места не был случайным.

Особенно показательным казалось поведение самого Джона по отношению к этим слухам. Согласно хроникам, он был в ярости, энергично отрицал любые намеки на незаконность происхождения. Магловские историки видели в этом естественную реакцию оскорбленного аристократа, но я читал другой подтекст: он знал правду и боялся ее раскрытия. Человек, уверенный в своей легитимности, мог бы игнорировать слухи с презрением или легкой иронией. Чрезмерная эмоциональность, яростное опровержение выдавали того, кому есть что скрывать. Может быть, в какой-то момент жизни кто-то посвятил его в тайну происхождения? Или он сам догадался, сопоставив факты — свою непохожесть на братьев, странные способности, если таковые проявлялись у сквиба, упорные народные толки?

Я откинулся на спинку стула, потирая затекшую шею, и взгляд упал на следующий раздел документа. Невероятное богатство Джона Гонта требовало отдельного объяснения.

К концу 1360-х годов Джон стал богатейшим человеком Англии после короля, с годовым доходом в восемь-десять тысяч фунтов — сумма, эквивалентная современным миллионам, если верить пометке Альберта на полях. (И миллиардам в современных для меня деньгах.) Да, он унаследовал герцогство Ланкастер от тестя, получил обширные земли через брак с Бланкой Ланкастерской. Но масштабы богатства выглядели феноменальными даже по меркам средневековой аристократии. Слишком много, слишком быстро, слишком удачно.

Я перелистнул лист, разглядывая список владений герцога, переписанный дедом из каких-то архивных документов. Графства, замки, поместья, города, рыбные промыслы, торговые права — богатства хватило бы на содержание небольшого королевства. Откуда такое накопление ресурсов у человека, который формально был младшим сыном короля, не претендовавшим на престол? Наследство объясняло часть, но не все. Не получал ли он тайную финансовую или магическую поддержку от рода Гонт?

Трансфигурация, а тем более алхимия могла производить золото и иные ценности, хоть и временные в первом случае, но достаточные для краткосрочных сделок. Зелья удачи помогали в коммерческих предприятиях, предсказания давали преимущество в торговле и