Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

щурился, сопротивлялся слепящим лучам и наконец сдался, прикрыл глаза, и на его щёки опустились густые длинные ресницы. Свет проявил все его мелкие родинки, все едва заметные веснушки и шрамы на коже. Всё рядом с ним дышало жизнью.

– Все знают, что он мне как отец. И его волнение обоснованно. Я и так делаю всё, чтобы волновать его намного реже.

– Золотая душа этот Степан Аркадьевич. Один из немногих, кого я люблю всем сердцем.

Клэр улыбнулась его словам и тому, с каким неподдельным откровением он их произнёс. Могла ли она подумать в их первую встречу, что за толстой коркой из обид и ненависти таится такая нежная и ранимая душа.

– Так что же?..

– Ты о чём?

– Всё ли собрала к завтрашнему походу или нужно с чем-то помочь?

– Осталось только снарядить вторую лошадь. Гликерия давно готова, а до той клячи руки никак не дойдут.

– Хорошо.

– Так и куда нас перебрасывают?

– Куда-то к Поневежу. Думают, что таким образом мы отойдём подальше от армии неприятеля, однако… думается мне, что Наполеон как раз таки и идёт нам навстречу.

– Он так близко… – задумчиво, но без страха проговорила она.

Лесов взглянул на Клэр в ту минуту, но не смог сказать ничего ободряющего. Если бы для него, как и для неё, эта война была бы первой в жизни, возможно, он бы и нашёл нужные слова, которые смогли вселить в сердце надежду. Но он уже встречался лицом к лицу с великой армией. Тогда ему было всего восемнадцать, и о сражениях он знал лишь то, что воодушевлённо и горько рассказывали бравые офицеры с проступившей на висках сединой. Он боялся первого боя, и второго, и третьего. Неуверенно держал в руке саблю, даже умудрился в первом сражении отсечь кончик уха своему коню.

Он убивал и познал всю грязь и ужас войны. Что он мог? Сказать, что им непременно удастся избежать встречи с французской армией? Но то будет ложью, да ещё и плохой, ведь все в полку давно знали, что счёт пошёл на дни. Известие о том, что бесчисленное войско уже стянуто к границе, давно на слуху у каждого – даже у гражданских. Новость о том, что Наполеон покинул со своей императрицей Сен-Клу, прогремела в свежем выпуске «Газеты Империи» от шестнадцатого мая. Через два дня поползли слухи, что чета уже прибыла в Дрезден. Там император Франции пробыл двенадцать дней и тринадцать ночей. Общество нарекло его визит в саксонскую столицу «грандиозным спектаклем».

Солнце остыло, зашло за линию горизонта и окрасило небо в розово-синий там, где заканчивалось поле. Было слышно, как в траве стрекочет кузнечик, точно с кем-то переговариваясь; как над благоухающими звёздочками сирени, растущей позади, жужжат трудолюбивые пчёлы. Всё это торжественное великолепие звуков и ароматов сопровождалось едва слышимым шуршанием колосьев. Тёплый ветер стих, и Клэр почувствовала, как по спине медленно скатываются противные капли пота. Она ловко отстегнула ментишкет, сняла висевший на левом плече ментик, расстегнула две верхние пуговицы на доломане и ослабила чёрный галстук вокруг шеи. Под рубаху проник освежающий ветерок, и дышать стало значительно легче. Над головой пронеслась одна летучая мышь, затем вторая.

– Тепло завтра будет, – рассеянно обронила Клэр, заглядываясь в белеющее небо.

– Как ты это поняла?

– В моём детстве бабушка часто говорила, что стоит летучим мышам начать летать совсем низко над землёй, так непременно жди тепла, – в её голосе прозвучала хрустальная светлая тоска. Не та, что долгие годы сковывала и мучила Лесова. Его тоска выросла из страданий и недостатка любви, тоска Клэр родилась именно из-за любви. Из-за того, что одним злополучным днём её безвозвратно и жестоко отняли. Слишком тепло, слишком совершенно, слишком искренне они с бабушкой любили друг друга. Почти год прошёл, а Клэр всё ещё не могла отпустить счастливые воспоминания, что их связывали.

– Скучаешь по ней?

– Она умерла.

– Пока жива ты и твои воспоминания о ней, она жива. И ты имеешь полное право по ней скучать. Я вот скучаю по матери, хотя даже не помню звука её голоса.

– Расскажи мне лучше о войне. – Клэр намеренно грубо прервала ход его мысли, не позволив словам взволновать её до слёз. Взгляд её сделался бешеным и энергичным.

– О войне?.. – озадаченно переспросил Лесов и пристально, со всем вниманием заглянул ей в глаза.

– Да. Ты ведь уже воевал. Как и Гриша, как и Константин с Сергеем.

– Гриша лишь раз пошёл в бой, получил лёгкое ранение в руку и отправился в госпиталь. На этом его война и кончилась. Не помню, чтобы Константин тоже принимал какое-то значительное участие. Кажется, что его перевели несколько позже событий седьмого года. Но при заключении мира в Тильзите мы присутствовали все. – Лесов придался воспоминаниям. Его спокойное лицо оживилось, а улыбка, блуждавшая на губах, придала ему ещё больше цвета.

– Но тебя горести войны не обошли стороной?

– Горести?.. Говоришь как поэт, – посмеялся Никита и достал из кармана бриаровую трубку с кожаным кисетом, в котором хранил табак. – Горести войны… то были не горести, а настоящий ад. Помнишь историю, что рассказывал однажды Котов? – При упоминании его имени у Клэр нервно дёрнулся глаз. Лесов забил табак в чашу, высек искру, стукнув несколько раз огнивом и принялся раскуривать. Дым синими кольцами стал выходить из его рта, высоко, высоко, пока полностью не растворился в воздухе. – К виду крови привыкаешь быстро. К мертвецам тоже. Но крики… голоса твоих врагов, твоих друзей остаются в голове навсегда. Память вечно играет с нами злую шутку. Всё то, что нас радует и делает счастливыми, мы забываем так же быстро, как долг, с выплатой которого нам позволили не спешить. А всё самое ужасное, всё самое гнилое и отвратительное остаётся в нас до последней нашей секунды. Я помню слишком много… слишком много-о… – Никита повесил голову и спустя минуту безмолвия вдруг добавил: – У войны от благородных несварение. Она убирает их первыми, как заразу. Если пощадил кого-то, даже не думай поворачиваться к нему спиной.

– Сейчас ты здесь. Ты живой. Этот, как ты выразился, ад не убил в тебе человека, а значит… – Клэр тяжело встала с травы, чуть пошатнулась и принялась нащупывать равновесие своими слегка затёкшими ногами. – Можно? – перебила она собственную мысль и попросила у Никиты закурить. Он затянулся, посмотрел на девушку каким-то растерянным взглядом и, не задавая вопросов, положил трубку в её ладонь. – Благодарю. Так вот! Я рискну предположить, что, раз ты жив, значит, можешь многому меня научить. Мы со Степаном Аркадьевичем