Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Хочешь пожалеть себя? Остаться наедине с чувством вины? Ты сделаешь только хуже. Прошу, расскажи мне. Расскажи всё, что чувствуешь, и я найду нужные слова. Ведь у тебя однажды получилось их найти. Я понял, что словами можно спасти каждого!

Клэр повернулась. Её лицо пылало от гнева и во мраке ночи выглядело зловещим. Она смотрела на Никиту как на злейшего врага, но не потому, что он был им в действительности, а потому, что всё самое плохое, что в ней было, вот-вот должно было поглотить её, должно было ожесточить душу, сделать монстром, и единственное, что мешало этому случиться, был Лесов, который знал по себе, как легко погрузиться в эту тьму и как потом тяжело из неё выбраться.

– Сделай это… – сказал он полушёпотом и робко шагнул к ней навстречу.

– Я не справилась.

– Не держи в себе эту боль.

– Ты даже не представляешь… Не можешь представить, что в их смерти виновата я.

– Нет. – Лесов сделал ещё два шага вперёд, ни на секунду не отрывая от девушки глаз.

– Возможно, они бы не погибли, если бы меня здесь не было…

– Они были первыми, кто умер на твоих руках. Но точно не последними. Это война. Здесь не бывает по-другому. Тебе нужно научиться жить с этой мыслью, если не хочешь сойти с ума.

– Как жить?! Как! Ведь их убили! Их больше нет! Их нет!

Лесов обхватил Клэр руками. Прижал её рыжую головку к своей груди и тем самым заглушил плач. Они оба рухнули на землю. Слёзы, что она не пролила сразу после гибели друзей, те слёзы, что она держала внутри, резко залили лицо. Боль… какая боль разрывала её сейчас! Нет, уж лучше переживать боль телесную. Уж лучше умирать от пули в груди, чем чувствовать это жжение и не видеть рану, не знать, как её лечить. Уж лучше, как Лесов, резать руку саблей и ждать, когда муки души заглушат страдания тела.

Под безлунным небом, в полной темноте, вдали от ведетов и чужих глаз, двое прижимались друг к другу, точно эти объятия были последними. Точно оба они были отвергнуты миром и брошены на произвол судьбы. Лесов гладил пропахшие порохом и пылью волосы и молчал, однако Клэр и без слов сожаления чувствовала его поддержку.

Она плакала. Истошно, пронзительно, горько, с рёвом и всхлипами, вырвавшимися из самых глубин души.

– Меньше всего на свете они бы хотели, чтобы нас погубили тоска и горе по ним. Нужно жить ради памяти о них. Мне знакома твоя боль. Я не обещаю, что она пройдёт бесследно, но в том, что со временем она стихнет, могу тебе поклясться.

– Мне так плохо… Душа так ноет, так рвётся на части, что вздохнуть тяжело, – сказала она, почти не раскрывая губ.

– Тебе нужно умыться. Прости, но с таким лицом в полк возвращаться не следует. – Клэр принялась вытирать слёзы с покрасневшей кожи, предприняла попытки отвернуться, чтобы Никита не видел её некрасивости. – Нет, – возразил он, повернув её лицо обратно к себе.

Клэр ощущала на себе его тёплое дыхание, видела прикованный к ней взгляд. Она подумала о том, что если судьба отнимет у неё ещё и его, то она точно погибнет. Они сидели так близко и, желая рассказать друг другу что-то сокровенное, молчали. Взгляд Клэр опустился на его губы, и на мгновение желание поцеловать друга стало настолько сильным, что она неожиданно отпрянула, коротко вздохнув. Девушка провела руками по лицу, словно что-то хотела с него смахнуть, когда на самом деле за ладонями прятала стыд за свои чувства. Осуждение и неприязнь к себе вдруг стали ярче недавней скорби.

– Если ты погибнешь, то мне незачем больше жить, – сказала она, желая как можно скорее разорвать молчание. Лесов смотрел на неё пронзительно, будто разгадал, что за этими словами скрывалось что-то ещё. Что-то, о чём у неё не хватило духа сказать.

– Неужели я занимаю в твоей душе так много места, что без меня она станет пустой? – сострил Лесов, но почти сразу добавил: – Нет!.. Не отвечай, прошу. Я хотел лишь сказать, что разделяю твои чувства. – Его губы изобразили улыбку, ту, которой он вечно награждал своих близких и в особенности неприятелей, когда сам был глубоко несчастен, и лишь оттого улыбался, что не мог больше страдать без внешних проявлений страданий. – Но если выбирать, кому из нас умереть, а кому жить, то я бы предпочёл, чтобы жила ты.

У Клэр вырвалось что-то вроде смешка.

– Ты улыбаешься, но твоя радость горше моей скорби.

Никита пожал плечами и, поднявшись, протянул ей руку.

– Завтра снова бой. Слышал, что уже строят редуты и роют рвы перед лесом. Если удастся, не ходи завтра с эскадроном. Ты уже всё и всем доказала. Своими глазами видела, как война поступает с героями… – Лесов перекрестился, вспомнив друга.

– Я не стану отсиживаться, пока вы там рискуете своими жизнями. Мне не нужна слава.

– Если бы ты знала, как мне спокойно воевалось, когда не было рядом тебя… – иронично обронил он. Молодой человек нервно рассмеялся и сам для себя решил, что спорить с ней не было никакого смысла. – Пойди искупайся. – Лесов сделал жест, которым указал на тёмную тихую воду совсем рядом с ними. Такую зловещую без серебристых отблесков звёзд на глади, что в прежние времена Клэр точно бы побоялась заходить в неё ночью. – Это поможет обрести силы.

Глава 12

Смоленск

На следующий день, как и обещалось, завязался жаркий бой в семнадцати верстах от Витебска. Атаку начали ещё на рассвете, однако эскадроны лейб-гвардии вступили в бой только после того, как войска французов и Неаполитанского короля привели в расстройство впередистоящую пехоту. В ходе этих действий у русских было захвачено шесть орудий. Командование над кавалерией принял на себя сам Коновницын. Генерал-лейтенант отдал приказ двум гусарским эскадронам атаковать напирающего на пехоту неприятеля и отбить потерянные орудия. Приказ был в точности исполнен. Гусары, демонстрируя всю свою отвагу, бесстрашие, мстя за троянского коня, который особо искусно был днём ранее преподнесён им, не только опрокинули противника и отбили все шесть орудий, но и оттеснили его за овраг. В этот день пленных практически не брали. Это было не что иное, как хладнокровная расправа, в которой гвардейцы потеряли значительное число нижних чинов и лошадей. В ногу ранило и Корницкого, но, как он сам потом заверил, рана оказалась сущей царапиной. «Пуля-дура!» – отшутился штабс-ротмистр, не пожелавший показать ногу лекарю даже во время