Фантастика 2026-134 - Мария Заболотская

Я помнила рассказы Хорвека о том, как продляют свою жизнь колдовством чародеи – отрезают тень и остаются вовсе без нее, как самая распоследняя нежить. Вот и нынешняя тень Уны была всего лишь фальшивкой, слепленной из заклятий, чтобы обмануть людей – но любой внимательный наблюдатель мог заметить странности в том, как она ведет себя. Иногда тень становилась почти прозрачной и колебалась на ветру, а в другой раз, вместо того, чтобы повторять движения Уны, принималась своевольничать, невпопад взмахивая руками или качая головой. Отчего-то эта мелочь пугала больше, чем неожиданный хохот чародейки или ее пение.

Спутники ее были равнодушны ко всему – их существование свелось к ожиданию приказов своей госпожи. Только в Мике иногда мелькало что-то человеческое – когда ведьма пела, он печально опускал взгляд к земле и плечи его поникали, как будто один только звук ее голоса лишал его воли к сопротивлению. Если Уна замечала что-то неладное, то трепала его темные волосы, и в движениях юноши тут же проявлялось звериное, хищное.

-Скоро! Скоро! – восклицала тогда Уна, довольно улыбаясь. – Осталось совсем немного и я разрешу тебе охотиться, где пожелаешь!

-36-

Если бы у меня остались какие-то силы, то я, услышав это, зарычала бы от злости и беспомощности, но я едва дышала от боли и слабости. Прежний Мике был честен и добр, как бывают добры люди, не имеющие по своей природе склонности ко тьме – а ведьма намеренно изломала его душу, отравила заклятиями и ядовитыми зельями, насильно превратив в существо кровожадное и безжалостное. Я отчего-то была уверена, что Мике обречен – зло не могло прижиться в его душе, как бы ни хотелось этого Уне, и вскоре его ждало такое же саморазрушительное безумие, которое было уготовано демону Рекхе, вселившемуся в человеческое тело.

Что до самого Хорвека – его болезнь становилась все заметнее: иногда мне казалось, что он слабее меня самой. Я не знала, о чем именно они условились с Уной, и не желала признаваться себе самой, что все еще беспокоюсь о демоне, но про себя то и дело думала: «Она ему все-таки не доверяет и ждет, пока он растратит все свои силы, прежде чем выполнять свою часть уговора».

После первого дня пути мы остановились на ночлег в лесу и меня поразила неприхотливость Рыжей Уны: как заправский бродяга она улеглась на наспех порубленном лапнике перед костром и едва ли не замурлыкала, свернувшись калачиком. На первый взгляд чародейка была созданием утонченным и нежным, но в дороге ничуть себя не жалела, под тяжелым бархатным плащом носила мужское платье, и не боялась лесных теней и шорохов, холода, сырости и грязи. Запоздало я вспомнила, с чего начиналась ее история: «…в северном заснеженном лесу… долгие годы видели следы босых ног… детей пугали тем, что они увидят красные волосы за деревьями…» Слабости и изнеженности – да и брезгливости! - в Уне было не более, чем в диком хищнике. Блеск мягкой шерстки иной раз заставляет нас обманываться и думать, что зверь не так уж страшен. Но разве есть в лесу хоть один зверь, который сравнится в кровожадности с маленькой изящной лаской?

Слуги чародейки не чувствовали холода, да и сон им был не нужен – безмолвными мертвыми тенями они сторожили сон своей госпожи. И только бедный Мике улегся рядом с ней, как это и положено верному злому псу. Мне так и не довелось услышать от него ни слова – казалось, он был наказан тем же проклятием немоты, что и я.

Хорвек, сменив повязку на моей руке, лег чуть поодаль, по другую сторону костра. На меня он бросил лишь один взгляд, но я опустила голову. Мы понимали друг друга без слов: «Лучше я буду терпеть боль, не заглушенную твоими заклятиями, но я больше никогда не приближусь к тебе по доброй воле» - вот что я мысленно ответила ему, и мой ответ был понят, поскольку ничего иного он ждать не мог.

Поутру он был бледен так, что я испытала что-то похожее на угрызения совести – если она осталась у Йель, состоящей из боли и ненависти. Если бы я легла рядом, и позволила ему накрыть нас одним плащом, то эта ночь, возможно, далась бы ему легче. Сама я почти не спала из-за боли в руке, но исступление, охватившее меня, придавало сил, как это бывает с беснующимися сумасшедшими.

Ведьма же смотрела на него с любопытством и сомнением, жадно улыбаясь каждый раз, когда он оступался. Ее губы беззвучно шевелились – я уже знала, что у нее есть привычка говорить с самой собой, неизбежно возникающая у тех, кто проводит долгие дни и ночи в одиночестве. Пока мне не удавалось читать по ее губам, но, казалось, одно слово я угадала: «Рано! Рано!» - повторяла Уна.

«Что если она обманула, - думала я, не сводя взгляда с Хорвека, - и на самом деле не может продлить его жизнь? Нарушение ли это клятвы перемирия? Что если Хорвек умрет и она погибнет вместе с ним, едва только сердце успеет отсчитать десять ударов?..» Этой мысли полагалось быть равнодушной и даже злорадной, но чувствовала я совсем иное.

К полудню Хорвек едва не валился из седла, а ведьма все выжидала.

-Что же, Уна, - едва слышно сказал он, поравнявшись с ее лошадью. – Ты все еще думаешь, что я притворяюсь и вынашиваю тайный план, как погубить тебя?

-Кто знает, - ответила она, пожимая плечами. – Ты должен понять меня, мертвец: не один год я складывала камешек к камешку, секрет к секрету, косточку к косточке, чтобы вернуться в Астолано не жалкой просительницей, а повелительницей. И кое-что ты все-таки успел разрушить. Король Астолано, как я слышала от своих воронов, уже мертв, а я даже не успела плюнуть ему в лицо. Что до ублюдка Эдарро…

-Он тоже мертв, - сказал Хорвек.

-Проклятье! – лицо ведьмы исказилось. – Ты отобрал у меня такие сладкие мгновения, мертвец!

-У меня тоже имелось право на эти… мгновения, - ответил демон.

-Они хотя бы страдали? – Уна облизывала губы, словно пытаясь почувствовать какой-то неуловимый вкус. – Ты убил их медленно?

-Нет, вполне милосердно – на каждого пришлось по одному удару. Впрочем, Эдарро успел