Фантастика 2026-134 - Мария Заболотская

Я растерянно замерла, не понимая, о чем он говорит.

-Ты сказала тогда – о, если бы я могла сделать так, чтобы ты стал чуть счастливее, - промолвил он, поглаживая бинты. – А когда я спросил, не пожалеешь ли ты, то пообещала, что сделаешь что угодно, если это принесет мне хоть немного радости. Пришло время сдержать обещание. Ты останешься со мной и не попытаешься себе как-то навредить, не будешь искать смерти. Впереди так много крови и зла, что эту малость я требую у судьбы… и у тебя. Можешь меня ненавидеть, но будь со мной столько, сколько я захочу.

От безысходности я только качала головой, все быстрее и быстрее, не желая слышать, не желая верить в то, что слышу, не желая понимать. Преодолевая мое сопротивление, Хорвек притянул меня к себе, обнял и прошептал:

-Ты будешь со мной, Йель. Всегда. В любви и в ненависти, в горе, в боли и в смерти. Счастья не будет никогда, оно невозможно для меня, но я хочу видеть тебя и помнить, как ты любила меня когда-то.

-35.1-

Последний выход из ловушки, в которую я угодила, захлопнулся передо мной. Отныне я не могла ни распоряжаться своей жизнью, ни отказаться от нее. Разумеется, я могла солгать и нарушить обещание, но… так поступал сам Хорвек, прямо говоря, что клятвы для него пустой звук и свершившаяся месть стоит любого бесчестья. Мне следовало внимательнее отнестись к этим словам – возможно, тогда бы я сумела подготовиться к тому, что однажды увижу, как демон целует руку той, которая его предала. Хорвек выбирал лишь цель, а средства для ее достижения могли оказаться какими угодно. Он знал, что я возненавижу его, однако решил оставить при себе – просто потому, что ему этого хотелось, и одного этого было достаточно для того, чтобы понять, как устроен его ум.

С той самой ночи я узнала о себе новое: можно жить, не сохранив ни капли воли к жизни, и продолжать дышать только из ненависти. Я желала, чтобы сама память о Хорвеке исчезла, как будто его никогда и не было, ведь никто еще не причинял мне такой боли и не унижал так безжалостно, отобрав право, которое сохраняется даже у самых презренных и недостойных людей – право на смерть. Даже Рыжую Уну я ненавидела не так сильно, ведь она не разбивала мое сердце и не забирала его осколки себе на потеху. Я мечтала уничтожить ведьму за то, как она обошлась со мной, но демон… нет, его смерть не принесла бы мне радости – и здесь я была лишена надежды на избавление от мук!..

Наутро мы покинули пустой постоялый двор, оставив за собой распахнутыми двери и ворота. Мне так и не пришлось узнать, остался ли в живых хоть кто-то из его прежних обитателей. Рыжая Уна посчитала, что именно здесь мы должны с ней повстречаться – и этого хватило, чтобы место это до скончания веков считалось проклятым. Торжествующее, победившее зло провело здесь ночь – такую скверну нипочем не вывести.

При чародейке были шестеро наемников и Мике, но для меня и Хорвека подали лошадей, словно ведьма знала наперед, что они понадобятся. Досталось мне и новое платье – черное, с глухим воротом, вполне годное для того, чтобы соблюсти траур или отправиться на собственную казнь. От заклятий, которые до самого утра нашептывал на забинтованную руку Хорвек, меня мутило, и я пошатывалась, от души надеясь, что свалюсь под копыта лошади и та милосердно размозжит мне голову копытом.

Сама Рыжая Уна держалась в седле ловко, сидела по-мужски, и управляла конем с силой, неожиданной для столь хрупкого и нежного создания. При свете дня ее кожа казалась еще белее, а блестящие волосы – краснее, но лицо, черты которого не смог бы забыть до конца жизни ни один смертный, она не прятала под капюшоном и не прикрывала изумрудным шелковым шарфом, свободно развевающимся на ветру. Ведьма ничуть не таилась – напротив, дерзко показывала миру свою красоту, которая сама по себе выдавала в ней существо колдовской природы, и я увидела в этом дурной знак: Уна ничего и никого не боялась. Рыжая ведьма получила все, чего желала, и теперь открыто сообщала миру смертных: взгляните на меня, поверьте глазам своим и склонитесь! Колдовство вскоре будет вновь править этими землями!..

По правую руку от нее ехал Хорвек, по левую – Мике. Мою лошадь демон придерживал за повод, не рассчитывая, что я смогу с ней управиться. Уна поначалу бросала на меня косые взгляды, усмехалась, но затем я ей наскучила и она, отвернувшись, принялась негромко петь на незнакомом мне языке, запрокидывая лицо к пасмурному небу. Глаза ее сияли нездешним светом, и я поняла, что не могу разобрать – бешенство это или радость. Кто знает, различала ли она вообще эти чувства?

До того я не видела других чародеев, кроме Хорвека, который, по большому счету, человеком никогда не был, и не могла знать, насколько легко люди, отмеченные магией, переходят от одного состояния ума к другому. Колдовство неизбежно меняет людской разум, превращая его в чистое безумие – только безумцы могут стать его достойными слугами, не останавливающимися ни перед чем в своем стремлении доказать свою верность. Уна в этом отношении не стала исключением. Она не могла - да и не желала! - вести себя так, как положено это обычным людям. Приступы ярости сменялись у нее полнейшей апатией, от каких-то своих тайных мыслей она могла расхохотаться громко и звонко, а затем смех резко смолкал и вновь ведьма мурлыкала одну и ту же строчку одной и той же песни. Иногда из-за ее пустого взгляда, направленного куда-то вдаль, мне казалось, что она вообще позабыла, где находится и куда направляется. Но это впечатление было обманчиво: стоило ей захотеть, как пугающая безумная отстраненность в мановение ока сменялась сосредоточенностью – столь же безумной.

Впрочем, было кое-что, свидетельствующее об опаске и осторожности, въевшихся намертво в повадки Уны за те долгие годы, когда она была вынуждена скрывать свою сущность. Я наблюдала за ней неотрывно, повторяя себе, что узнаю все ее тайны и когда-нибудь передам тому, кто не будет так бессилен и слаб. Не сразу у меня вышло разгадать, отчего она не любит, когда солнце показывается из-за туч, но я заметила, как брови ее едва