Проклятый Лекарь. Том 9 - Виктор Молотов

была везде, куда ни посмотри: на операционном столе, образуя расплывающееся красное озеро; на халатах врачей, превратив белую ткань в подобие фартуков мясника; на полу, растекаясь блестящими лужами; в лотках с инструментами, которые больше напоминали орудия пыток, чем медицинское оборудование.

Красный цвет доминировал над стерильной белизной, превращая операционную в подобие бойни.

В центре этого хаоса, на операционном столе под безжалостным светом хирургических ламп, лежал молодой парень лет двадцати пяти. Грудная клетка вскрыта, рёбра разведены ретракторами (специальными инструментами для раздвигания краёв раны), обнажая то, что когда-то было работающим сердцем. Сейчас оно просто лежало там, бледное и неподвижное, как выброшенный на берег моллюск.

Медсестра у входа, молодая девушка с испуганными глазами, застигнутая врасплох моим появлением, выронила лоток с инструментами. Звон металла разнёсся по операционной, резкий и пронзительный, как сигнал тревоги.

Четыре пары глаз уставились на меня.

Хирургом был пожилой мужчина лет шестидесяти с усталым лицом. Его руки, некогда наверняка уверенные и точные, сейчас дрожали над раной. Седые волосы выбились из-под хирургической шапочки, очки сползли на кончик носа. Типичный представитель старой школы, который повидал слишком много смертей и устал от них.

Ассистент — молодой врач лет тридцати, возможно, резидент или ординатор. Его глаза были расширены от страха, а руки судорожно работали с отсосом, который уже явно не справлялся с потоком крови.

Анестезиолог — полная женщина средних лет с лицом человека, который смирился с неизбежным. Она смотрела на монитор с прямой линией так, как смотрят на надгробие близкого человека.

И медсестра у входа, всё ещё стоящая над рассыпанными инструментами с выражением загнанного зверя.

Я оценил ситуацию за секунду, сканируя пациента потоками Живы. Ранение левого желудочка сердца, если судить по расположению раны и характеру кровотечения. Разрыв длиной сантиметра три-четыре, через который выкачалось не меньше двух литров крови.

Вероятно, ножевое ранение, края слишком ровные для огнестрельного. Геморрагический шок (критическая кровопотеря) третьей-четвёртой степени. Асистолия продолжительностью… я прикинул по состоянию ауры… не больше минуты.

Ещё есть время. Едва-едва, на грани, но есть. У рукомойника я начал остервенело намыливать руки.

— Всё… — хирург опустил руки с тем особым выражением обречённости, которое появляется у врачей, когда они понимают, что проиграли битву. — Поздно. Ранение левого желудочка. Несовместимо с жизнью.

Он посмотрел на часы над дверью, и его голос стал официальным, отстранённым. А я уже надевал на себя халат и шапочку.

— Время смерти… двадцать два тринадцать.

Констатируют собственную некомпетентность. Не «мы не смогли», не «я недостаточно быстро работал», а «несовместимо с жизнью». Классическая врачебная уловка для снятия с себя ответственности. Виновата рана, виноват нож, виноват кто угодно, только не руки, которые не успели её зашить.

Я сделал шаг вперёд, и мои подошвы чавкнули по луже крови на полу.

— Не в мою смену.

Мой голос прозвучал холодно, как хирургическая сталь, рассекающая воздух. Все снова обернулись ко мне, и теперь в их глазах была не только растерянность, но и возмущение. Как смеет этот чужак вмешиваться в их капитуляцию?

Хирург побагровел, его усталое лицо исказилось яростью.

— Вы кто такой⁈ — он взревел с энергией, которой я не ожидал от человека его возраста. — Посторонним вход воспрещён! Это операционная, а не проходной двор! Охрана!

Я прошёл мимо него к операционному столу, на ходу хватая перчатки из ближайшей коробки и натягивая их с практикой человека, который делал это тысячи раз.

— Я тот, кто спасёт вашего пациента, — мой голос был ровным, почти скучающим, — пока вы тут расписываетесь в собственном бессилии. А теперь отойдите. Все.

— Да как вы смеете…

У меня не было ни времени, ни возможности миндальничать с ними. Если действовать официально, то пройдет слишком много времени. К тому же за мной охотилась инквизиция. Но выбора у меня не было. Два процента в Сосуде.

— У него три минуты до необратимых изменений в мозге, — перебил я, не повышая голоса. — Хотите спорить или хотите, чтобы он жил? Выбирайте.

Хирург замер с открытым ртом. Что-то в моём тоне, в моей уверенности, заставило его замолчать.

Я мягко, но непреклонно отстранил его от операционного стола и склонился над раной, погружая пальцы в горячую, липкую кровь.

Сердце. Неподвижное, бледное, окружённое лужей крови. Левый желудочек, самая мощная камера сердца, которая качает кровь по всему телу. И в нём разрыв, рваная рана с неровными краями, через которую вытекла жизнь этого парня.

Я нащупал края раны и зажал их пальцами, останавливая кровотечение. Ткань была скользкой от крови, но я держал крепко.

Одновременно я потянулся к своему Сосуду Живы и влил в сердце полпроцента энергии, оставляя себе лишь жалкие крохи, которые едва удерживали меня на ногах.

Давай же, заводись. Это не лечение. Просто искра, чтобы запустить двигатель.

Секунда прошла, показавшаяся вечностью.

Две.

Сердце в моих руках вздрогнуло. Слабо, едва заметно, как мышца, которая получила электрический импульс после долгого бездействия. Я почувствовал это пальцами, ощутил первое робкое сокращение.

Монитор пискнул, и на прямой линии появился первый слабый зубец.

— Он… он живой! — анестезиолог заикалась, не веря собственным глазам, уставившись на экран, как на явление Богоматери. — Пульс есть! Тридцать ударов в минуту и растёт!

— Адреналин, — рявкнул я, не отрывая взгляда от раны. — Миллилитр раствора один к тысяче, интракардиально. Сейчас.

— Интракардиально? — ассистент вытаращил глаза. — Вы хотите ввести адреналин прямо в сердце?

— Именно это я и хочу. И именно это вы сейчас сделаете. У нас нет времени на стандартные протоколы.

Медсестра кинулась к шкафу с препаратами. Её руки тряслись, но она нашла нужную ампулу и наполнила шприц за считанные секунды, двигаясь на чистом адреналине.

Я взял шприц, удерживая рану одной рукой, а другой ввёл адреналин прямо в миокард, в переднюю стенку левого желудочка. Старая техника, почти забытая в современной медицине, вытесненная внутривенными инъекциями и дефибрилляторами. Но иногда старые методы работают лучше новых.

Сердце забилось увереннее. Зубцы на мониторе стали чётче, ритмичнее, набирая силу.

— Сорок ударов… пятьдесят… шестьдесят!.. — анестезиолог считала вслух, её голос дрожал от невозможности происходящего.

— Давление? — спросил я.

— Восемьдесят на пятьдесят и растёт!

Хорошо. Сердце работает. Теперь нужно закрыть дыру, пока оно снова не остановилось.

Я посмотрел на хирурга, который стоял рядом с выражением человека, увидевшего воскресшего мертвеца.

— А теперь, профессор, — мой голос был спокойным, почти дружелюбным, — вы будете шить. Я держу края раны. Вы накладываете швы. Быстро, чётко, без паники. Вспомните, чему вас учили. У вас ровно две минуты, пока адреналин действует.

Он моргнул. Раз, другой, третий. Потом что-то сдвинулось в его глазах, какая-то