Медоед 10 - Макс Гудвин

полностью — всё, кроме рта. Мне тут его немецкий, да и русский, не нужен. Ноги у человека были переломаны, и я прикоснулся к ним, чтобы понять, что именно там не так.

— М-м-м-м-м!!! — завопил он сквозь кляп, когда я пальцами нащупал подвижный осколок под кожей его левой голени.

Правая нога, судя по неестественному положению стопы, тоже была сломана, но, похоже, перелом лодыжки со смещением. А вот левая… Там был оскольчатый перелом. С раздробленной костью, и один осколок почти прорвал мясо сзади. Плюс перелом плеча и лучевой кости левой руки.

Вправлять тут нечего, надо оперировать, если есть задача сохранить его живым. У меня же обратная задача.

— Спать ты будешь на полу, пока я не придумаю, как тебя отправить в ад. Ты, как я понял, знаешь о своей особенности. А значит, ты из той организации, что посылала троих идиотов убивать в Россию наших вернувшихся.

— У-ы⁈ — промычал он.

И я вытащил кусок троса изо рта.

— Кто ты? — проговорил узник, выдавливая каждое слово — трос сковал его губы, они еле шевелились.

— Я твой самый главный фанат, — произнёс я, наклоняясь.

— Это маска, да? Не бывает азиатов с голубыми глазами, — догадался он.

— У меня мама — кореянка, а отец — немец коренной, — произнёс я. — Я, получается, ариец, как и ты.

— Швайне, — оскалился узник.

— От швайне слышу! Ну, Шахерезада, говори: как устроена ваша организация в Европе, чего вы добились, как определяете особенности у вернувшихся? — задал я самые важные вопросы.

— Я узнал тебя. В Евразии есть только один человек с такими особенностями. Ты — Медоед!

— Нет, я Гайзенберг, — произнёс я, улыбаясь. — Я не знаю, почему тебя нельзя убить, но я буду пытаться. Тебя может спасти от мук только то, что ты мне будешь рассказывать про вас всё. Ежедневно. Я буду тебя слушать. Ты же этого хотел, когда снимал свой последний репортаж про бритые вареники?

— Мне нужен врач! — произнёс он. — В таком состоянии я тебе ничего не смогу рассказать.

— Нет? Жаль, — отыграл я удивление, встал, подошёл к тачке и включив зажигание, вышел из гаража, закрывая дверь.

— Тиммейт, включи на магнитоле машины что-нибудь немецкое, — попросил я.

И из гаража зазвучало:

Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren,

Öffnen die Mädchen die Fenster und die Türen.

Ei warum? Ei darum!

Ei warum? Ei darum!

А Тиммейт по привычке переводил гнусавым голосом, в стиле робота-убийцы, это ему казалось весёлым:

Когда солдаты маршируют по городу,

Девочки открывают окна и двери.

Почему? Просто так!

Почему? Просто так!

Дом достался мне унылым и промозглым недоразумением в пригороде Клей-Суйи. Одноэтажный и с территорией, но в соседстве с такими же серыми будками, будто архитектор когда-то впал тут в отчаяние и просто скопировал одну и ту же архитектуру много раз подряд. Фасад был обшарпан, а деревянные рамы отсылали меня к эпохе деревянных рам. Их ставни держались на честном слове, и для себя я решил, что не буду открывать их никогда.

С первого шага в коридор меня встретил запах. Не трупный — тот я вдыхал чаще, чем что-либо, но смесь пыли и сухой извёстки. Заглянув в туалет, я понял, что местный освежитель не справлялся с запахом канализации из санузла, а только добавил мерзости. Половицы были деревянными и скрипели под ногами. Я ступал по ним осторожно, но дом жаловался при каждом моём шаге.

В гостиной она же коридор стоял диван. Он был кожаный и продавленный посередине. Рядом с ним — стол из ДСП с облупившейся кромкой. Были тут и стулья, тоже из дерева. Но на них я решил не садиться, внеся их в свой протокол безопасности, чтобы снова не вызвать вспышку.

На кухне был холодильник, плита газовая и дверь во двор, за забором которого возвышался темнеющий лес. Именно в таких домах останавливаются люди в фильмах ужасов. Особенно удручали мелкие цветочки на блеклых голубоватых обоях, что пузырятся на стыках и люстра, что состояла из всего одного плафона, свисающего вниз на скрученном проводе. Была тут и спальня, с кроватью и тумбочкой, однако на той кровати я бы побоялся спать, а то не только лицо будет чесаться, а всё тело, от особых клопов говорящих на французском.

— Медоед? — позвал меня Тиммейт.

— Да? — спросил я.

— Ты выхлопные газы в гараже специально накапливаешь?

— Как ты угадал? — спросил я.

— Предположил, — произнёс он.

И не успел я обойти весь дом, поднявшись на чердак и заглядывая во все окна, как вспышка света снова вернула меня в гараж.

— Мне нужен врач! — произнёс Пьер Лазар. — В таком состоянии я тебе ничего не смогу рассказать.

— Блин, — опустил я голову.

Оставление в смертельной опасности тоже работало как убийство.

— Больно, да? — спросил я у Пьера.

— Больно, — выдал мне Пьер.

— Короче, есть у меня метод один, специально для врагов всего живого. Ты как к наркотикам относишься? — спросил я. — Лично я — очень отрицательно. Никому не советую, потому что они — зло и убивают. Но для тебя, фашист, мне ничего не жалко.

Я вернулся к сумке что лежала в машине и взял оттуда свёрток с неизвестными мне кристаллами. Вытащив один, истолок его на верстаке молоточком, получив пыль, и, собрав на бумажку, поднёс к лицу фрица.

— Что это? — спросил он.

— Какая-то дрянь, — произнёс я и дунул порошком ему в лицо.

— Тупая русня, — выдохнул Лазар, кашлянув. — Ты даже пытать не умеешь.

И я по-товарищески потрогал его переломы и чуть не оглох от его крика.

— Кто пытать не умеет? — переспросил я.

— Собери из купюры трубку и вставь её мне в нос, я вдохну, — проинструктировал он меня.

Я взглянул в его залитые кровью глаза и увидел, как зрачки расширяются. Процесс пошёл. На лице у Пьера выступила улыбка.

— А знаешь, как меня разговорить? Возьми у меня в рот… когда ещё у тебя там что-то свободное побывает? — произнёс он.

А я понял, что дурь работает. Пошёл и натолок ещё пару кристаллов и, насыпав в ладонь порошка, просто засунул ему в нос,