Время живое и мертвое - Роман Голотвин

– Есть шанс узнать больше, – эхом откликнулся Мишка и заулыбался. – Ладно, ладно. Сколько еще таких часов? Сколько длится зарядка и как их заряжать? Где время выходит на поверхность и какие слабые места есть у этих цифровых товарищей и их системы? А еще…

Он помедлил.

– Есть ли подполье и стоит ли вести борьбу, – подсказал дед. – Молодец. Иди лопай – холодные ежики в сковородке. В комнатах и кухне разговоры не ведем о делах, только и бла-бла-бла. Is it clear?[13]

– Sure[14], – машинально ответил Мишка. Засмеялся. Как они снова с дедом спелись? Это было удивительно и радостно. Оставаться один на один с временщиками он бы испугался и наломал бы дров, а тут был дед. Саша. Свой человек во всех смыслах.

Глава 6

Игра вслепую, или жмурки

Поджилки не тряслись. Хотя нет, какое там – не тряслись! Мишка не очень понимал, где они находятся, эти поджилки, но тряслись они еще как, гудели прямо, и он шел пружинисто, глубоко вдыхая и пытаясь холодным воздухом охладить тревогу внутри. Ничего не выходило. Часы на руке неприятно холодили под рукавом.

Дед завел их еще в прихожей, что-то там поколдовал, побурчал себе под нос, потом сам надел и застегнул ремешок на руке внука.

– Это просто встреча и разговор, – сказал он, – не вибрируй, все будет хорошо. Не забудь вопросы. Не хами. Он единственный, кто может хоть что-то знать. Больше я никого не знаю, поэтому, будь добр, не испорти все.

– Хорошо, – пробурчал Мишка, застегивая молнию на пуховике. Ему уже было жарко в прихожей. Захлопал по карманам, вспоминая, где мобильник.

– Телефон с часами работать не будет, – расстроенно сказал дед. – Вернее, как: будет, но криво. Не знаю, чем все может закончиться, поэтому на всякий случай будем держать связь по старому каналу.

– Да ладно, – возмутился Михаил, – зимой-то? Там завалило все, наверное.

Он помнил, как они с дедом организовали почту в дупле ясеня на соседней улице. Черт, сейчас казалось, что это было очень давно, в прошлой жизни. Дупло было на уровне головы и недалеко от тротуара. Забросить туда записку, не привлекая внимания, было легко. Но сейчас, когда столицу заботливо вычищали после каждого снегопада, к ясеню наверняка не подойти. Прошлой зимой снежный вал был на полтора метра. Мишка ходил в магазин, мельком видел. Порадовался, что ни деду, ни ему больше не нужно лазить туда.

– Это на всякий, – проворчал дед. – Иди давай, ни пуха!

– К черту, – ответствовал внук. Дверь хлопнула как-то особенно тяжело.

В метро Мишка встал в углу вагона и поглядывал вдоль сидений. Люди были обычные. Зимние. Зимой люди грустнеют, становятся словно более загруженными. Здесь был целый вагон загруженных людей, и Мишке их стало жаль. В их жизни не было приключения, искры, которая жгла бы их изнутри и толкала на действия. Они не знали ни про время, живое и мертвое, ни про матрицу мира, ни про лангольеров, тихо покачивающихся у последнего сиденья.

У Мишки даже язык прилип к небу – настолько он напрягся, когда увидел сразу двух стражей в своем вагоне. Грохотали стыки, голос объявлял остановки, а эти пугала висели над полом у дверей. Руки то ли сложили на груди, то ли спрятали за спину, и смотрели непонятно куда. Под капюшонами Мишка не видел их глаз, как было возле школы или на перекрестке. Даже их самих он видел плохо: нечетко, словно багнутых героев в компьютерной игре. Они мерцали, чуть расплывались и снова становились видны резко и пугающе.

Так бывает, когда только что все казалось игрой, ты стоял и весело рассуждал о волках и красных шапочках и о том, с чем были пирожки, которые так и не доехали до бабушки. А через мгновение ты видишь в пяти шагах от себя зверя, готового к прыжку. И видишь его только ты. Оскал морщит морду, лапы напружинены перед прыжком. И нет уже в гулкой пустоте твоей головы ни сказок, ни девочки в красном шапероне[15], ни пирожков. Только вставшие дыбом волосы на затылке. Только испарина, выступившая в долю секунды на лбу и под носом.

Мишка не заорал и не кинулся к выходу только потому, что поезд гремел в тоннеле на полной скорости и деваться было некуда. Еще он испугался, что, если метнется бежать, они кинутся следом. В этот момент он уже не думал про часы как про защиту. Вообще не думал ни о чем. Был только страх и ощущение края под ногами. И балансировать приходилось на этой узкой кромке своего понимания ситуации. Он же не представляет угрозы. Угроза – это часы.

Поезд влетел на станцию. Хлестнуло по окнам светом, начали вставать люди. Реальность открыла клапаны, и в уши ворвались все звуки, которых Мишка не слышал еще мгновение назад. Объявление станции, голос диктора, толстый и бархатистый, как замшевое бревно, свист пневматики, голоса, шум колес, шуршание, гул, звон. Люди закрыли лангольеров, а когда толпа хлынула из дверей на платформу, никого уже не было на дальней площадке вагона. Мишка сидел мокрый и тяжело дышал.

Женщина сбоку озабоченно спросила, все ли с ним в порядке, но он не ответил. Двери захлопнулись, и те, кто стоял, держась за поручни, качнулись в такт неосторожно резкому маневру машиниста. Электропоезд, набирая скорость, нырнул в тоннель.

Когда Мишка вышел из метро, повалил снег. Это было здорово: снег Мишка любил. В эту зиму ему не радовались только коммунальные службы. А снегу, судя по всему, было глубоко наплевать на то, нравится он кому-то или нет. Он шел себе и шел, потом прекращался, а с утра шел опять. Иногда становился гуще, и тогда хлопья налипали друг на друга и летели медленно, как большие бабочки. И город затихал, накрытый одеялом, ворочался под ним, успокаивался. Иногда, как сейчас, снег шел еле-еле. Реденько, словно экономил запасы. Если встать неподвижно и приглядеться, можно было увидеть бесконечную полосу ткани, которую кто-то разматывал наверху и сматывал внизу. Как в мультфильме: город был декорацией, а снег – ее частью.

Пока Мишка шагал вдоль дороги и ловил снежинки ртом, он немного успокоился. Потом свернул направо, в арку большого многоподъездного муравейника, и через несколько минут затерялся во внутренних двориках. Так ему казалось, что затерялся.