Время живое и мертвое - Роман Голотвин

Идти пришлось долго. Мишка замерз и запрыгнул в попутный автобус, проехал три остановки, вышел. Неловко было ехать бесплатно, даже учитывая, что у него обстоятельства. Холодный город шумел, щурился огнями и рекламами, льдисто отражая фары и обдавая лицо снежной крупкой, сдуваемой с крыш. Мишка брел, стараясь не думать о том, что произошло. Он даже не попробовал повторить слова часовщика. Гнал от себя мысли, прятал руки глубже в карманы, пытался что-то напевать. Ему просто было холодно и хотелось скорее вернуться домой. «Потом, все потом, – думал он. – Я дойду, залезу в ванну, открою горячую воду и закрою глаза. Все потом. Эти инопланетяне чертовы или кто они, эти лангольеры и цифровые адепты могут идти к чертовой бабушке со своими угрозами. Они думают, можно вот так, как захочется делать, и все сожрут. Ничего подобного».

Ветер был стылый, да и не привык Мишка так долго ходить по улице. Ноги замерзли, носа он вообще не чувствовал. Пришлось завалиться в булочную и стоять у батареи, стиснув ее стальные ребра, вжимая пальцы в горячий металл. Греться, глядя через окна в гирляндах на мелькающие машины. До дома он дошел через час. Никто не маячил во дворе, парковка была непривычно пуста, вообще ни одной машины. Мишка хмыкнул, пропустил выходящего из подъезда мужика в униформе то ли водоканала, то ли энергосервиса, и забежал, наконец, внутрь. Хлопнула железная дверь с доводчиком. Он прислонился к стене, вдыхая знакомый запах подъезда. Штукатурка, краска, пыль, дурацкая герань на подоконнике между первым и вторым этажом. Закрыл глаза, и поэтому не понял, что произошло. Коротко закружилась голова, и он вздрогнул, растопырился, схватился за стену. Мир дрожал ровно секунду и снова вернулся на привычное место.

«Бароны стареют, бароны воюют, – сказал Мишка про себя, – ничего у вас не выйдет, дорогие мои лангольеры». Пока поднимался на свой этаж, уже не торопясь, трогая замерзшими ладонями теплые перила, головокружение прошло вовсе. Немного покалывало щеки и уши, наверное, потому что замерз.

Ключ не поворачивался в замке. «Да ну ладно, серьезно?» – ахнул Мишка про себя, выдергивая ключ и вставляя снова. Нет, замок не слушался. Пришлось отдышаться, и медленно, спокойно повторить. В этот раз ключ даже не вставился до конца. Испариной накрыло резко, так что голова снова закружилась. Наконец он не выдержал и нажал на звонок. Спустя минуту щелкнул замок, мама озабоченно приоткрыла дверь и, не узнавая, посмотрела на него.

– Тебе кого?

Мишка ожидал чего угодно, но только не этого. Ухнуло куда-то вниз сердце.

– Я… – промямлил он и задохнулся, закашлялся.

– Миши нет дома, – сказала мама, – он должен был прийти уже, но гуляет где-то. Попробуй набрать ему… Хотя нет, – она махнула рукой, – не абонент уже часа два. Отложите ваши дела до завтра, ладно? Ты ведь из секции?

Мишка почувствовал, что сейчас упадет.

– Это я! – закричал он, бросаясь к двери. – Ты чего? Это же я!

Мама неприятно посмотрела на него.

– Идите-ка домой, молодой человек, не надо шуметь…

Дверь захлопнулась.

Самое страшное – это холод. Ты сидишь и чувствуешь смерть сначала на кончиках пальцев, а потом она начинает пробираться ближе, будто окружает тебя и стягивает кольцо. И сначала потряхивает, колотит, тело сопротивляется, ему не хочется отдавать тепло. Оно пытается вырваться, вспомнить, что тепло внутри него, и это всего лишь материальная мысль. Скажи, что тебе тепло, и сразу согреешься. Почувствуй этот огонь, разгорающийся внутри и согревающий тебя. Почувствуй, сволочь!

Часа два он просидел в подъезде. Паника прошла, отступила куда-то глубоко, спряталась, предупредив, что ушла недалеко и еще вернется. Он вглядывался в свое отражение в темном стекле подъездного окна и ощущал, что мир разваливается, крошится, как хлеб. Как такое могло произойти? Почему? Впрочем, он быстро догадался, почему. Значит, они могут и такое. Не было защиты, часы стояли, и эти гады могли сделать с ним все что угодно. Сделали. Теперь ты доволен? Да пошел ты…

Он разговаривал сам с собой, чтобы не запаниковать и не заорать от безысходности. Вспомнил, что читал об этом. Вот и вел этот диалог, машинально выстраивая его как смешной, ернический такой разговор со своим неудачливым эго. Дед еще говорил, что разговоры с самим собой – это последнее прибежище одиноких натур. Дед… его же предупредить надо как-то, но он не поверит. Подумает: провокация временщиков. Мишка бы и сам так подумал. И что теперь?

Он еще раз посмотрел на свое новое отражение. Лопоухий какой, ужас! Деревенский такой видок, ресницы, наверное, коровьи, белобрысые. Долго разглядывал руки, которые тоже стали другими. Че-е-е-ерт, с ума же сойти, и как ему теперь объяснить, что он – это он? И кому?

Стало плохо, и он задышал опять, загоняя страх глубоко внутрь. Даже слезы выступили на глазах. Закружилась голова. Мишка сердито вытер глаза, выпрямился. Злость затлела, как уголек в темноте. Вот так можете, да? Взять и отрезать меня от всех и наблюдать, как я испугаюсь и загнусь? А вот вам… Злость всколыхнулась так, что он даже чуть согрелся. Тут же зябко передернул плечами.

Застегнул куртку (вместо пуховика на нем оказалась дешевая синтепоновая тонкая куртка с непонятной надписью) и, сбежав по лестнице, выскочил из подъезда. Холод ударил резко, он даже не понял, что замерз еще в подъезде, а сейчас остатки тепла выбило ветром, обожгло лицо. Мело на улице ой-ей, и не было ни одной мысли о том, что теперь делать и куда идти. «Не страшно мне, – упрямо подумал Мишка. – Не страшно! Я человек, черт возьми! Я не сдохну!» Он глотнул ледяного воздуха со снегом и заорал истошно, согнувшись, зажмурив глаза, выталкивая из себя этим криком весь страх, все напряжение этого дня. Стена равнодушия этого мерзлого мира устояла и даже не шелохнулась. В горле саднило от крика. Хотел вернуться в подъезд, но не сработал ключ-карта на связке. Он набрал соседям. Потом другим. Домофон мерзко тирлимкал, но никто не открывал. Люди были дома, он много раз забывал ключи, возвращался, и всегда кто-то открывал, что за?.. После десятой квартиры он, наконец, сообразил, что дело не в людях. В подъезд его не пустят.

Он съежился и побрел за дом. Там на детской площадке стояла ярко-оранжевая пластмассовая ракета с люком-дырой. Внутри нет ветра и снега, можно спрятаться и все продумать. Не дождетесь – не будем мы по вашим правилам играть! Вот так вот, подавитесь. Он залез внутрь и уселся, привалившись спиной к пластиковому борту. Выдохнул пар