Время живое и мертвое - Роман Голотвин

он держал в руке и нюхал сквозь целлофан. Голова кружилась, есть хотелось ужасно. Когда очередь поредела, он медленно двинулся вдоль полок к кассе, сдирая упаковку с батона. Было противно, и внутренности скручивал страх, что сейчас его схватят и куда-то потащат, начнут кричать и грозить. Запах хлеба отбивал эти глупые мысли. Мишка с самого начала решил, что если он снимет упаковку с батона, кассирша побрезгует вернуть его на прилавок. На это и был расчет. Он откусил горбушку и уже смелее подошел к кассе. Положил батон на ленту и посмотрел на кассиршу.

– Можно я хлеб возьму, очень есть хочется? – сказал он, глядя ей в глаза. – Я занесу деньги потом. Самый дешевый батон выбрал.

Гадское было ощущение. Для того, кто никогда в жизни не просил, особенно. Но сейчас просто хотелось есть. В животе резь была такая, что голова кружилась. Внутренне он был готов ко всему. К тому, что изобьют, или сдадут в полицию, или будут пинать в подсобке – он слышал про такое. Взгляд кассирши был тяжелым и неприятным. Стареющая женщина с морщинистыми веками, брезгливые складки залегли от носа к уголкам рта. Мишка смотрел не отрываясь. Казалось, отведи он взгляд – и все рухнет и начнется что-то ужасное. На краю поля зрения она медленно взяла батон, пикнула сканером, переложила его туда, куда обычно кладут уже купленные продукты, и сделала головой короткое движение, от которого внутри у Мишки захолодело от облегчения и восторга. Движение было коротким, мол, вали давай и хлеб забирай. Он шагнул, схватил батон и быстро пошел к выходу. В глазах щипало. Остановился, спохватившись, повернулся, чтобы сказать спасибо, и увидел, что она уже не смотрит на него, протирает от крошек транспортерную ленту на прилавке. Вытер глаза и побежал к выходу.

Шел Мишка привычным быстрым шагом, нужно было где-то спрятаться, поесть и подумать. Перебегая улицу, затормозил почти с разбегу. Пошел медленно и наконец остановился. Вокруг совершенно обычно шумел город, мигали огни в витринах. В этом магазине месяц назад Мишка разбил бутылку с лимонадом, случайно задел. А на этом перекрестке они с отцом поссорились, когда бегали вместе по утрам. Стояли орали друг на друга, дураки такие, а потом домой пришли по отдельности. Он даже не помнил, из-за чего поссорились. А сейчас машинально просто шел домой, надо же! А вот дерево, в котором они с дедом устроили тайник.

И Мишка неожиданно сделал то, что хотел сделать еще вчера. Снял с руки часы, перебрался через сугроб и, оглядевшись, быстро сунул руку в дупло. Внутри лежал сухой мусор, веточки, трава. Он выпустил часы и снова осмотрелся. Место было на виду, неудобное – жуть, но особого выбора не было. Таскать на руке старые разряженные часы теперь было просто глупо. Он все равно собирался их спрятать где-то, сегодня или завтра, так что дупло подвернулось вовремя. Не хотелось сейчас думать ни про источники, ни про часовщика и лангольеров, ни про что. Хотелось есть, болел живот, голова была тяжелая, будто чумная. Нужно было место, чтобы спрятаться и отлежаться. И он вспомнил про одно такое.

На самом верху Егоровского дома, на девятом этаже, сбоку от перехода с этажа на лестницу, был глухой занорыш с окошком и батареей. Иногда летом они вытаскивали туда ноутбук и смотрели фильмы, поделив наушники. Или долго тянули колу из большой бутылки, болтая о разном. В занорыше стояла старая тахта, которую родители Егора все собирались вывезти на дачу, да так и забыли. Офигенные воспоминания, если вдуматься. Почему ему сразу не пришло в голову это место?

Попасть в подъезд без домофонного ключа оказалось непросто, но утром люди ходят много, Мишка немного постоял с независимым видом возле подъездной двери и, придержав дверь после очередного бегущего на работу жильца, шмыгнул внутрь.

«Как мало человеку надо, – думал он, разрывая зубами упаковку сосисок и набивая рот, – хлеб и полуфабрикаты. Мечта». Сосиски он ненавидел с детства, но они преследовали его повсюду: в детском саду, в гостях, в школе. Он потому и начал носить бутерброды с сыром в рюкзаке, что не мог заставить себя проглотить эту отвратительную мякоть, назвать которую мясной или вкусной даже мысль не поворачивалась, не то что язык. А сейчас он быстро сдирал целлофан и запихивал в рот сосиску целиком, а потом заедал, откусывая прямо от батона. Вкуса он почти не чувствовал, да и неважно это было. «Запихивал в топку поленья», как говорил иногда дед, и глотал крупными кусками. Заболели скулы и челюсти, и он пару минут отдыхал с набитым ртом, грозно сопел носом и разглядывал надписи на стене напротив тахты. Кто-то здесь зависал и без них. «Паша краш», «Нюта дура». «Время уходит, сделай хоть что-то». Пф-ф-ф… Это уже выглядело тухло, словно тот, кто ручкой нацарапал эти слова, прочитал их где-то и запомнил за «глубокомысленность». Мишку всегда бесило такое умничанье. В статусах такое писали каждый второй и каждая третья, и это ровным счетом ничего не значило. Иногда Мишке казалось, что он живет в эпоху глобальной подмены ценностей. За псевдофилософскими изречениями прятали свою тупость и обычность. Профиль в соцсетях был важнее человека. Смешно же. Он наконец отдышался и снова начал жевать. «Набитый желудок, кровь от башки отлила, вот и на философию потянуло, – лениво подумал Мишка, читая надписи дальше. – Как хорошо здесь: и сухо, и тепло. Надо было сразу сюда идти».

От упаковки осталось две сосиски и горбушка от батона. Он сложил все это в полиэтиленовый пакет, оставшийся от хлеба, и запихал в карман. Улегся и потянулся. Эххх. Как это здорово – не мерзнуть и лежать со счастливым желудком. Смешное существо человек. Простое. Зачем ему статусы и время?

По лестнице кто-то прошел. Мишка вздрогнул и напрягся. Нет, не сюда. Но сонливость слетела, и он задумался. Здесь можно пересидеть пару ночей точно, пока не прогонят. Но только не в подвал! Он вспомнил, что проснулся от странного чувства, словно по нему кто-то бегал. Его передернуло. Бегали крысы. Одна пыталась залезть под куртку, вторая свалилась с трубы ему на голову, поцарапала когтями и побежала к ногам. Он напугался так, что подпрыгнул. Вскочил, тряся рукой, которую отлежал во сне, заозирался, все еще чувствуя прикосновения лапок, и его чуть не вывернуло от отвращения и страха. Снаружи еще не рассвело, и он не выскочил на улицу только потому, что там было холодно. Спать уже не смог, казалось, что стоит ему опять лечь, и