Время живое и мертвое - Роман Голотвин

ударили в живот, в лицо, и было это почти не больно, потому что адреналин, пузырьками бурлящий в крови, заглушал боль начисто. Он ударил одного в ухо, локтем попал кому-то под ребра, и его повалили. Вокруг запульсировало что-то яркое, пол заморгал короткими сполохами, стены тоже вспыхивали и били по глазам. Он зажмурился, но даже сквозь веки видел эти световые пятна. Зажмурился сильнее. Его били ногами, и он лишь прикрывал голову. И глох, глох от ударов по спине, ребрам, и не думал уже ничего, только чтобы все это быстрее закончилось. Когда заорала сигнализация, они бросили его и рванули бегом из туалета. Мишка перевернулся на спину, тяжело дыша, и неожиданно засмеялся. Черт, как это было весело! Он так боялся драк, а это просто угар какой-то… Вспышек уже не было, серый потолок, светильники, искорки на краю взгляда. Заморгал сильнее, начал тереть глаз и испачкал лицо кровью с руки. Двух полицейских в дверях туалета он не воспринял как спасенье. Его быстро сгребли с пола и потащили на выход. «Дуэли дуэлями, а эдикты[21] никто не отменял», – думал Мишка мрачно, оглядываясь по сторонам. Пацанчики, топтавшие его в туалете, смылись быстро, никого уже не было за сдвинутыми столами фудкорта и на диванах. Разбежались тараканы, однако как весело получилось.

Его втолкнули в лифт. Мишка сглотнул привкус крови и пощупал зубы слева – вроде целые. Ребра болели от ударов, ноги – от напряжения, и руки тоже болели, сразу везде. Такое чувство, что били его не глядя и не очень сильно.

– Двадцатый, Саша, отбой в Звездном, – сказал в рацию тот полицейский, что держал Мишку за плечо. – Драка в туалете. На пульт позвони, пусть сигналку отключат. Нет, двоих поймали. Одного охрана зацепила, а второго мы. Он там чуть шваброй всех не положил, Джеки Чан чертов.

Мишка усмехнулся отражению в стекле лифта и увидел, что улыбка вышла кровавая: что-то ему все же разбили. И пока они спускались и шли к машине, он чувствовал, как внутри разжимается пружина, а мышцы расслабляются и начинают ныть. И страх неизвестности, боли, смерти – это просто фантом. Он шел рядом с полицейскими, его крепко держали за куртку, и наверняка выглядело это со стороны унизительно и мелко. Однако сам себе он казался Домиником Торетто, которого в наручниках ведут в участок, но от этого он не перестает быть неимоверно крутым, спокойным и абсолютно правым в том, что он сделал. Так он чувствовал, и, наверное, это не очень понравилось державшему его пэпээснику, который сгреб его за куртку покрепче, чтобы он не вышагивал так важно.

И пока его тащили до машины на стоянке, Мишка все думал, как забавно устроена жизнь. Носишь, носишь страхи в себе, а потом выясняется, что глупо и напрасно боялся. Нет ничего страшного в драках. Есть кураж, адреналин и ощущение полета. А все эти синяки, кровь – это ерунда такая. Да даже если бы руку сломали – все равно не страшно. Потому что гораздо страшней для этой шпаны оказался кто бы вы думали? Шекспир! Потому что не всякому под силу вынести его нерифмованный пятистопный ямб! Мишка опять засмеялся и хотел сбежать: они как раз стояли возле машины, и его рукав выпустили буквально на секунду. Убежать он, конечно, не убежал – только заработал леща, пока его запихивали в полицейский уазик. Скоро привели парнишку, которого задержала охрана, и Мишка с удовольствием полюбовался на его разбитый нос и губы и оторванный рукав на куртке. Лица его он не помнил, даже во время драки не смотрел, кого бьет и кто кидается на него. Все мелькало, и попроси его кто опознать белобрысого, он бы, наверное, не смог. Помнил только губу оттопыренную у главного и надменное выражение. Только за одно это выражение уже хотелось еще раз огреть его шваброй. Пацана посадили в середине, последним сел рябой полис. Хлопнул дверью. Водитель тронул довольно лихо, и Мишка треснулся головой о боковое стекло.

Глава 11

Свобода и несвобода, или «поучайте лучше ваших паучат»

Ехали долго. Машину трясло, и улицы мелькали за окнами уже совсем незнакомые. Мишку уже начало немного подташнивать, видимо, от голода. Эйфория от драки прошла, стало муторно, и настроение испортилось. Провести ночь в отделе полиции совсем не улыбалось. Даже наоборот – это грозило непонятными последствиями. Как человек, ни разу в полицию не попадавший и всегда общавшийся с органами в присутствии родителей, чувствовал он себя не очень. Понимал, что там не чай с конфетами его ждет. В голове плавали картинки из кино, наручники, клетки. Его чуть не вывернуло прямо в машине, но тошнить было нечем. Мишка сглотнул горькую слюну, и вместе с ней тошнотный ком опять свалился в желудок. «Ну что там могут сделать? – попробовал успокоить он себя. – Ну будут устанавливать личность, пробивать по каким-то базам, искать имя, фамилию, отпечатки пальцев снимут. Что я могу им дать? Ничего да еще маленько, как говорила баба Маша». Он покосился на парня, сопевшего рядом и без конца трогающего свой свернутый набок нос.

– Не мацай, хуже сделаешь, – сказал он негромко.

– Да иди ты… – прошипел пацан.

– Заткнулись, – потребовал рябой, наклоняясь, чтобы видеть обоих. – Болтать время не пришло еще.

Ну да, плохой полицейский. Такой нянчиться не будет – живо в чувство приведет. Тут его осенило. Ну конечно! Его же только что топтали в туалете: сотрясение мозга, тошнота, потеря памяти.

– Можно попить? – сказал он в пространство между сиденьями. – Тошнит меня, не хочу машину испачкать.

Тот, что сидел впереди, бросил не глядя пластиковую бутылку с минералкой, наполовину пустую, но все же. Мишка выхлебал все единым махом и прислушался к урчанию в животе.

Возле отдела полиции их выгрузили, завели внутрь, и рябой долго говорил с дежурным. Мишка не слышал, о чем. Он смотрел на парнишку, которого привели вместе с ним, и жалел его. Вот странно, думал Мишка, он меня полчаса назад пинал, возможно даже ногами, а сейчас со своим свернутым клювом он будто жертва, а не уродец, решивший вместе со всеми поглумиться над чужаком.

И пока откуда-то из далекой «Бригантины» к ним ехал инспектор по делам несовершеннолетних, Миша стоял в коридоре отдела полиции, и сквозь него текло время. Время было истинным, правильным, он каждой молекулой своего тела ощущал этот ток времени. Биение огромного сердца через стены и перекрытия. Он не знал, да и не мог ниоткуда знать, какие