Время живое и мертвое - Роман Голотвин

огромные силы привел в движение, забрав у деда из шкафа тайком его часы, и как изменился сам, когда его самого переделали своим цифровым наслоением. Но сейчас именно здесь, избитый, голодный и злой, вдыхая не самый приятный запах и прислонясь к крашеной стене отдела полиции, он чувствовал путь под ногами, как канатоходец ощущает свой трос и может идти даже с закрытыми глазами. Так ясно он чувствовал всю правильность сделанного, ощущал все свои поступки, выборы и решения, как части нитей, которые вели его.

По еще одной версии до голодного обморока было недалеко, отсюда и дикие мысли, но это было слишком мелко. Чувствовать себя главным героем фильма в декорациях было намного ценнее. И потом, он боец, которого враги оставили без связи и без оружия, мало этого?

А потом он увидел свою фотографию на доске объявлений в рамке «Пропал» и растерялся. Фотка была хорошая, папина, и так странно было видеть себя вот так, со стороны. И жалко даже, и не сказать никому. И сразу рухнули на него притупленные голодом и недосыпом мысли о родителях, о деде, который отправил его на встречу с часовщиком. Как после болезни просыпаешься и понимаешь, что мир как-то жил, пока ты валялся в температурном бреду, люди ходили на работу, общались, и вообще ничего не прервалось с твоим уходом из эфира. И стыдно, что ты не помнил об этом, не вспоминал даже, только жалел себя, думал о еде, искал, где бы поспать, и мучился, и снова жалел себя. А сейчас так сильно подкатило к горлу, когда он представил маму, хмурого отца, почему-то лежащего на дедовой кушетке. Мишка сглотнул, вытер мокрые глаза и закашлялся. Хлопнула дверь, провожатые отклеились от стены и повели их внутрь отдела, через решетку, потом вбок, налево, и по коридору до ближайшего кабинета. Шлейфом еще не отпускала, тянулась жалостливая мысль о маме, но уже неловко было об этом думать.

Дальше он помнил не очень хорошо. Инспектором ПДН[22] оказалась серьезная дама в кителе, похожая на классуху. Их завели в кабинет, обкатали пальцы, совсем как в кино, сфотографировали и начали расспрашивать. Протокол составляли долго, пэпээсники путано объясняли цель задержания, мальчишка со сломанным носом спорил с ними, время от времени вскакивал и начинал голосить, как психованный.

Только Михаил в этом балагане не участвовал. Он просил пить и без конца говорил про тошноту. Фамилию имя и адрес назвать не смог, замотал головой и сказал:

– Не помню, голова болит. Упал, ударили чем-то, не помню. Тошнит. Дайте воды.

Это знатно разозлило инспекторшу.

– Фамилию свою не помнишь? – спросила она с издевкой. – И даже имя не помнишь? Думаешь, мы не вычислим тебя и ничего не узнаем? Милый, это дело пары дней, даже если пальчиков твоих в базе нет.

Мишка посмотрел на нее грустно.

– Я правда не помню. Я не ел два дня, пришел в торговый центр греться и что-то поесть. Меня избили, я так и не понял за что.

– Кого избили-то? – взвился сбоку пацанчик с носом. – Ты, гад, сам нас избил, мне нос сломал.

Он жалобно потрогал свой свернутый шнобель и вдруг сказал инспекторше уже спокойно и деловито:

– А еще он стихи шпарил. Прикидывается. Все он помнит.

К горлу подкатила тошнота, и Мишка не стал в этот раз сопротивляться. Его вывернуло прямо под ноги инспекторши водой, которую он пил по дороге. Та вскочила, заорал пацан сбоку. Вовремя. В кабинет уже входили сотрудники вызванной скорой помощи, и дальше это все уже напоминало какой-то цирк.

В больницу его не забрали. Сухощавый седоватый врач хмурился, когда осматривал его. Потом, улучив момент, когда инспекторша писала что-то, а пэпээсники держали парнишку, которому вправляли нос, тихо спросил, показав глазами на полицейских:

– Это они тебя?

– Нет, – пробурчал Мишка, – это вон его дружки.

Они оглянулись на парня, который взвыл последний раз, а потом начал, хныкая, трогать нос. Фельдшер хлопнул его по рукам.

– Нет у тебя сотряса, – сказал врач тихо и тут же громко добавил: – Ну что, забирайте вашего пациента. Жить будет. Голову берегите, шишка там здоровая, двинул ему кто-то хорошо. В остальном ничего.

– Этот тоже в норме, – фельдшер уже собирал ящик с медикаментами. – Синяки, ссадины обработали, я заполнил в протоколе.

– Нос не трогай, – рявкнул он на пацана. Тот опасливо спрятал руки за спину.

– У нас вот этот не помнит, как его зовут, – ядовито сказала инспекторша, поглядывая то на Мишку, то на доктора. – Вообще все забыл. Симулирует?

– Может, и забыл. – Доктор не глядел на нее, надевая синюю куртку у двери. – Головой его хорошо стукнули.

В камере пахло жутко, и было холодно, как в погребе. Впрочем, не камера это была, а комната временного задержания. Клетка с одной решетчатой стенкой, точно напротив стола дежурного. Видимо, это и был обезьянник, судя по тому, что он в точности походил на клетки в зоопарке. Мишка лежал на жесткой лавке, стараясь не дышать носом, только ртом, и никак не мог даже задремать. Поежился, подложив руку под голову, выдохнул облачко пара. Хорошо, конечно, в отделении топят, ничего не скажешь. Еще одно место, куда не стоит попадать, если хочешь переночевать в тепле.

Он зажмурился до пятен в глазах и вдохнул запах камеры. В общем-то, еще один страх оказался не страхом. В полиции, можно сказать, все было терпимо. Воняло здесь ужасно, это да. Первый удар по обонянию он получил сразу, как переступил порог. И, как ни старался, не смог привыкнуть ни через час, ни через три. Жуткий, липкий, сладковатый и выворачивающий запах. Он словно приклеился к ноздрям и на каждом вдохе вызывал слабую тошноту.

Так пахли бездомные, когда Мишка проходил близко от них. Возле входа в метро не получалось не приближаться, и волна тошнотворного запаха на секунду накрывала с головой. Иногда в той же подземке так пахли совершенно нормальные, опрятно одетые люди, и вот тут было непонятно. Но в отделении так пахло все, словно этот дух въелся в стены и пол, забрался под краску и основал там целые поселения, чтобы поколения и поколения запахов жили здесь долго и счастливо.

Сквозь неплотно сомкнутые ресницы Мишка видел стол дежурного у стены напротив, свет настольной лампы, тень на стене. Дежурный уставился в мобильник. «Это я, мне не снится, – думал Мишка отрешенно. – Я лежу на нарах в полиции и чувствую, как болят ребра, и рука распухла, и лицо у меня чужое, и я знаю о мире то, что