Лекарь из Пустоты. Книга 12 - Александр Майерс

вот кому пришлось хуже всего. Корсаков кучу денег вложил в кампанию Вяземского, но теперь все усилия пошли прахом. Сомневаюсь, что многие захотят голосовать за него после истории с детьми.

Хотя пока что рано судить.

Распорядитель ударил жезлом в пол, прерывая негромкий гул голосов, и объявил:

— Его императорское Величество, Пётр Алексеевич Романов!

Все поднялись.

Император, одетый в современный деловой костюм, но с короной на голове, вошёл через отдельную дверь, поднялся на подиум и опустился на трон. Несколько секунд он осматривал собравшихся, затем велел:

— Садитесь.

Мы сели. Зал застыл в ожидании.

Пётр Алексеевич снова обвёл нас взглядом, а затем без предисловий начал:

— Я обращаюсь к главам дворянских родов Новосибирска. Вы получили от меня достаточно времени, чтобы узнать кандидатов, увидеть их дела, оценить их слова и понять, чего каждый из них стоит. Больше времени я вам давать не намерен.

Он помолчал немного, а затем продолжил:

— Здесь и сейчас каждый из вас озвучит свой выбор. На спинке каждого кресла, как вы могли заметить, есть номер. В порядке очереди вы будете вставать и громко, вслух, при всех, называть имя кандидата, за которого отдаёте свой голос.

По залу, как ветер, пронёсся шепоток. Открытое голосование! При императоре, при великих князьях, при всех соседях и союзниках. Никаких закулисных договорённостей, никакой возможности обмануть или изменить решение.

— Но это ещё не всё. Есть условие, — продолжил Романов, и в его голосе прозвучала сталь. — Тот род, чей глава сегодня отдаст свой голос, впредь не имеет права жаловаться на своего избранника. Если названный вами человек станет князем Новосибирским и вам покажется, что он поступил с вами несправедливо — вы сможете лишь оставить это мнение при себе. Ни жалоб в имперскую канцелярию, ни прошений на моё имя, ни воззваний к Совету родов.

В зале стало очень тихо.

— Единственное исключение — прямое нарушение законов Российской империи. Преступление есть преступление, и о нём вы обязаны доносить. Но всё прочее — обиды, ущемления, невыгодные для вас решения — вы будете терпеть молча. Сами выбрали — сами и живите с тем, кого выбрали! — император взмахнул рукой и откинулся на спинку трона.

Я огляделся и увидел, как меняются лица вокруг. Вот глава рода Орловых в соседнем ряду побледнел и нервно облизнул губы. Вот барон Чагин что-то зашептал на ухо соседу, и тот в ответ лишь отчаянно замотал головой. Строгов, сидевший в двух креслах от меня, приподнял бровь и еле заметно усмехнулся.

Условие, которое озвучил Его Величество, всё меняло.

Одно дело — продать голос за пару выгодных контрактов, рассчитывая, что, если новый князь начнёт чудить, всегда можно будет пожаловаться на него в Совет родов или сразу в столицу. И совсем другое — навсегда отказаться от права на защиту. Отдать себя на милость человека, которого ты сам возвёл на престол.

Кандидаты тоже это поняли.

Мамонтов заметно напрягся. Лицо Вяземского вообще стало серым, как бетон.

— Не будем терять время. Начинайте, — произнёс император.

Никакой паузы на раздумья. Никакой возможности переговорить, посоветоваться, взвесить за и против.

Но, как и сказал Пётр Алексеевич, времени он нам дал достаточно.

Поднялся мужчина, сидящей на кресле с первым номером.

— Граф Вяземский, — произнёс он и быстро сел.

— Граф Вяземский, — сказал второй.

Третий, четвёртый, пятый. Все — за Вяземского. Похоже, что порядок номеров не был случайным. Не исключено, что нас рассадили, так сказать, по блокам. Во дворце наверняка знали, кто за кого собирался голосовать. Многие рода открыто заявляли об этом.

К десятому голосу Вяземский слегка приободрился. На его сером лице проступило что-то похожее на надежду.

Одиннадцатый глава рода поднялся, посмотрел на великого князя Корсакова и нервно сглотнул.

— Я… — он запнулся. — Голосую за графа Кутайсова.

Корсаков дёрнулся, будто его ударили. Вяземский резко обернулся, окатив главу рода злобным взглядом. Видимо, изначально этот человек собирался голосовать за него.

Но теперь поздно. Слово уже сказано.

Дальше пошло вразнобой. Кутайсов, Мамонтов, снова Вяземский, внезапно Зотов, опять Кутайсов. Я знал, что часть из этих людей публично поддерживали других кандидатов. А значит, люди меняли решение прямо здесь, на глазах у всех, ломая договорённости, которые заключали до этого.

Вокруг развернулась настоящая драма. Один барон, поднявшись, произнёс имя Мамонтова, но так тихо, что распорядителю пришлось переспросить. Он повторил громче — и тут же сел, уставившись в пол, будто ему стало стыдно.

Другой встал, назвал Кутайсова, а потом, уже садясь, поймал взгляд Мамонтова и с сожалением покачал головой. Видимо, обещал совсем другое.

Кандидаты сидели как на иголках. Мамонтов больше не изображал расслабленность. Он вцепился в подлокотники и считал голоса, беззвучно шевеля губами. Каждый раз, когда называли не его имя, он гневно раздувал ноздри и ругался себе под нос.

Вяземский с надеждой смотрел на каждого встающего и смотрел на него с детской надеждой. Куда делся тот уверенный в себе, изворотливый дипломат? Честно признаться, Игорь Николаевич выглядел жалко.

Хотя причину я подозреваю. Думаю, князь Корсаков пообещал ему все муки ада за то, что тот учинил.

Кутайсов держался достойнее всех. Сидел прямо, слушал, изредка кивал тем, кто называл его имя. Но по нему было заметно, что он тоже нервничает.

Я сидел, слушал и считал про себя.

Наконец, очередь дошла до меня.

Я поднялся и почувствовал на себя взгляды всего зала. Тянуть не стал:

— Граф Кутайсов, — произнёс я твёрдо и отчётливо.

Роман Александрович коротко мне кивнул. Я сел, а следом все мои вассалы тоже отдали голоса Кутайсову, а за ними — барон Строгов.

Голосование продолжилось.

К тому моменту, когда осталось десять не проголосовавших, картина сложилась крайне любопытная.

Вяземский, что меня удивляло, лидировал. Кутайсов отставал от него на два голоса, и Мамонтов шёл вровень с генералом.

А вот остальные безнадёжно провалились. У Зотова набралось четыре голоса, у Реммера с Тучковым — ноль. Абсолютно никто не стал отдавать свои голоса тем, кто собирался их продать. Этой троице княжеский престол уже не светил ни при каком раскладе. Как и Грязнову, само собой, чьё имя тоже ни разу не прозвучало.

Оставшиеся десять голосов были решающими. И тут настала очередь барона Жилина.

Старик встал медленно, опираясь на трость. Выпрямился, насколько позволяла спина, и посмотрел на Романова.

— Ваше императорское Величество, позвольте мне быть честным, — сказал он.

Пётр Алексеевич приподнял бровь.

— Я рассчитываю, что все здесь честны передо