Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

— Ещё два раза. Потом железо.

Железо у него живёт в углу за манекенами, и таскать его оттуда положено мне. Пока волочёшь штангу мимо матов, успеваешь рассмотреть и облезшие до металла блины, и две гири рядом, которые фехтовальному клубу ни к чему. Притащил, полагаю, он их из дома, а на вопрос, при чём тут мечи, отвечает тем же способом, что и на всё остальное, то есть молча.

Пять подходов до отказа, между ними минута по циферблату, и минута эта у него выходит короче любой другой минуты в мире. На четвёртом повело левое запястье, гриф я перехватил иначе. Он, конечно же, увидел…

— Последний, — отрезал он.

— Вы это и в прошлый раз говорили.

— И не соврал. Тот тоже был последним.

Под конец он усадил меня на мат и взялся за дыхание, потому что дыхалка у меня остаётся самым слабым местом и знаем мы об этом оба. Хотя уже и не то, что раньше было. Вдох на четыре счёта, задержка, выдох вдвое длиннее, и всё под его щелчки. К щелчкам этим за спиной примешивался стук работающих пар, сухой, пластиковый, в общий такт так и не складывающийся; звякнула об пол уроненная маска, и новенький долго за неё извинялся. Я тянул в себя ту тёплую муть, которая зимой стоит в любом зале, где два десятка мужиков дышат активно.

— Сорок, — подытожил руководитель. — На той неделе было тридцать четыре.

Прогресс я себе считаю честно, по-аптекарски: врать пациенту вредно, а себе вдвойне. За неполные три недели такого режима у меня прибавилось столько, сколько парню моих лет даёт месяца четыре в приличном зале и без единого пропуска. Волокно перестраивается на глазах, так что к утру я целый, не разобранный ещё на двое суток.

Красиво же, только медленно, зараза…

Мерить-то это надо той пулей из переулка, не соседом по залу. Куску свинца глубоко наплевать, за сколько недель я отрастил себе капиллярную сеть…

— В следующий раз ноги, — обронил руководитель, пока я запихивал в сумку форму.

— А сегодня у нас что было?

— База.

В общагу я приполз в десятом часу. С мороза в коридоре ударило тёплым, и ладони, ободранные о канат, тут же обожгло, будто их сунули в крапиву. Я подышал на них и решил, что оно и к лучшему, пусть жгут да напоминают, за что сегодня боролся. На этом спортивная часть моей жизни закончилась и началась рабочая. Коробку с сырьём я выволок из-под кровати, расстелил на полу газету, потому что стол занят тетрадью, а трогать тетрадь у меня рука не поднимается. Засел разбирать то, что мне оставил декабрь, а оставил он немного.

Тысячелистник растёр в пальцах первым. Achillea millefolium, рабочая лошадка, и в этот раз она попалась достойная. Серо-зелёный, ломается с хрустом, не крошится в труху. Кровохлёбку я перебрал корешок за корешком и половину отбраковал, потому что сушёное живёт не вечно, и то, что пролежало в мешке с августа, к декабрю похоже на себя только с виду. После такой отбраковки календула показалась подарком: приличная, из личных запасов Тамары Ильиничны, выданная со словами «сыночка, тебе получше». А вот лежавший рядом с ней окопник я беру осторожно и только наружу: печень у человека одна, а желающих проверить её на прочность хватает и помимо меня.

Над ивовой корой я просидел дольше, чем над всем остальным. Всю прежнюю жизнь я варил её котлами и понятия не имел, что именно в ней снимает боль, а здешние вытянули из этой коры одно-единственное вещество, подправили его и разложили по аптекам ценой в пирожок.

Каждый раз, как беру кору в руки, тихо в шоке от восторга.

К таволге претензий не нашлось, так что в итоге из полутора килограммов в дело пошло чуть больше килограмма. Остальное я ссыпал в ведро и постоял над ним, прикидывая, что выкинул разом четверть своих денег…

— Бро, ты гербарий, что ли, делаешь? — окликнул Дима, не вынимая наушника.

— К зачёту.

— Уважаю. Я свой скачал.

Наука этого мира в надёжных руках, угу…

Кухня блока освобождается после одиннадцати, и с этого часа она моя. Свет я жгу дежурный, над плитами, а в окно смотрю первым делом. Снег с той стороны стекла лежит на отливе горкой. От батареи под окном тут пользы не больше, чем от нарисованной, так что всё тепло на этой кухне идёт от плиты. Кастрюля у меня своя, помеченная снизу царапиной, чтобы не путали, а через час варки запах от травы стоит на весь второй этаж, который к этому давно притерпелся.

И вот тут начинается то, ради чего я терпел три предыдущих дня.

Что я умею с травой, так это поднимать в ней её же элементы, улучшать их. Календулу я не научу сращивать кости, сколько в неё ни лей маны. Этого в ней нет, и тянуть оттуда нечего. Зато затягивать кожу она умеет очень прилично. Вот тут я это её умение и разгоняю в несколько раз, насколько хватит меня и насколько выдержит сама трава. Я лишь выкручиваю то, что уже лежит на столе.

Раньше делал я это всегда одинаково. Варил, как варит обычный человек, а под самый конец, когда состав снят с огня и ещё дышит, пускал в него каплю с краешка резерва. Шепоток, не больше. Заживай, мол, старательнее обычного. Держалось это в мази неделями, работало вдвое против аптечного, чего мне всегда хватало с запасом.

А если лить?

В первый раз я плеснул от души, разом и много. Из меня мана вышла одним тошным толчком под ложечкой, а толку получилось ровно ноль. Трава столько за раз не берёт, так что всё, что не влезло, ушло в воздух, как тепло в открытую форточку. Полтора процента я так и выбросил, после чего рухнул на табурет и обозвал себя нехорошим словом…

А потом сообразил, что веду себя как студент первого курса, хотя не первую сотню лет вливал в людей всякое… В вену ведь тоже не выплёскивают залпом. Плеснёшь быстро, получишь покойника. А если медленно и тонко, к утру человек уже просит есть. Трава живая, пусть и сушёная, значит, и с ней надо так же.

С той ночи я стал томить.

Малый огонь, крышка набок, чтобы не убегало, канал открыт в кастрюлю на три часа. Отдаёшь тонкой ниткой, ровно столько, сколько состав успевает принять, и всё время слушаешь, не