Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

— Вышки — это мачты на крышах?

— Мачты, столбы, ящики на чердаках. Ты по ним ходишь, как по разметке, только разметку эту видишь не ты.

Кофе оказался горячим, и на том спасибо.

— Хорошо. А глаза? Камеры.

Артём отмахнулся так, будто я спросил про домовых.

— Камер полно, их переоценивают. Камера тебя видит, а чтобы узнала — нужен живой человек, который в неё смотрит, и база, с чем сравнивать. Это работа. Это деньги.

Он подцепил ложечкой пенку и слизнул её.

— Карта дешевле.

— Карта?

— А карта тебя просто считает.

Он положил ложечку. Всё веселье с лица у него сползло.

— Каждая покупка ложится строчкой. Сколько, где, у кого, в котором часу. Строчка привязана к карте, карта — к паспорту. Хочешь знать, где человек бывает по субботам, — не ходи за ним. Посмотри, где он платит.

А я носился с этой картой, как мальчишка с новой рогаткой. Кнопка, и деньги улетают через полстраны к незнакомому человеку, которому даже не нужно моё лицо. Мир, где за человека ручается правило вместо поручителя… До меня только сейчас доходило, что правило это работает в обе стороны, и вторую сторону мне показывать никто не собирался…

— И отпечаток ещё, — спохватился он. — Фингерпринт. Браузер, шрифты, размер экрана, часовой пояс…

— Отпечаток?

— Набор мелочей, по которым тебя узнают, даже если ты назовёшься другим именем. Имя-то ты сменил, а мелочи, ну, привычки, при тебе остались.

— Ладно. А что от человека остаётся, кроме того, что он выложил сам?

— О, вот тут начинается интересное. — Артём отхлебнул, поморщился и отставил стакан подальше. — Ты можешь вообще ничего не выкладывать. Тебя выложат другие. Ты у кого-то в кадре на фоне, тебя подписали в комментариях, а заодно поздравили с днём рождения и указали, где гуляли. Свои следы ты хотя бы можешь подтереть, а чужие тебе никто не сотрёт.

За соседним столом один из спорщиков вскинул телефон и щёлкнул второго вместе с ноутбуком, потом ещё раз, потом стол со стаканами. Оба при этом даже не сбились с мысли и не глянули в объектив.

Меня за три месяца тоже снимали, и не раз… В общаге снимают всё подряд: котов на крыльце, доску с рейтингом, соседа с ложкой в банке варенья. Я маячил в этих кадрах углом плеча да спиной у окна. Ни одного из них в глаза так и не видел…

— А человека, который очень не хочет, чтобы его нашли, найти можно?

Артём подумал секунды три, впервые за весь вечер замолчав.

— Смотря сколько у меня времени и насколько он аккуратный. Если у него есть телефон, карта и хоть один аккаунт — найду. Не за вечер, но найду. Чтобы пропасть по-настоящему, надо разом отказаться от всего и потом ни разу не ошибиться, а ошибаются все. Кто-то маме позвонит с нового номера. Кто-то приложит старую карту в магазине у дома. Одного раза хватает.

Он вскинул на меня глаза, будто сам себя услышал со стороны.

— Слушай, ты извини. Ты первый человек за очень долго, который меня на середине не перебивает.

— Так ты по делу говоришь, — пожал я плечами. — Перебивать по делу — только портить. Давай дальше.

Было что слушать, а ведь три месяца я жил осторожно и старательно, лечил без свидетелей, любую свою странность списывал на книжки по травам и следил за руками и за лицом даже во сне. Скрывать приходилось ровно то, что берётся глазами, потому что дома — бралось именно это. Чтобы вести человека, нужен был живой соглядатай, которого можно заметить и перекупить, или дорогая работа по крови и артефактам, которую надо кому-то заказать и потом ждать.

А здесь за мной каждый день волочится ниточка, которой я не вижу. Тянется она сама и даром, без единого человека на том конце; наматывал её я сам, пока платил в лавке, пока таскал телефон в кармане. А потом своей же рукой приложил к заданию картинку с обратным адресом!

Считать такие удары я начал ещё в сентябре, с учебника анатомии, а потом был кусок свинца в плече и две ночи над их двадцатым веком. И всякий раз мне казалось, что уж теперь-то я понял, куда попал…

Три месяца я стерёг руки и лицо. Толку с этого, если самое приметное во мне лежит у меня же в кармане…

— Ладно, — сказал я вслух. — Теперь ты. Задачу решил?

— Нет.

Выложил он это прямо, как хирург после неудачной операции, и мне сразу стало с ним легче.

— Совсем нет?

— Я над ней долго сидел. Разобрал условия, переписал в нормальный вид, погонял на паре моделей. — Он развернул ко мне экран. Там висела моя вязь, разложенная на кружочки и стрелки, голая, как ощипанная курица. — И упёрся. Понимаешь, задачи так не пишут. У тебя вообще опись, никакое не условие. Каждый пункт стоит там, где ему велели стоять, а не где удобно считать.

Он поднял на меня глаза.

— Как будто ты это срисовал с чего-то, что уже стоит и работает. И просто не знаешь, как оно называется по-нашему.

— С чего ты взял⁈

— Да вот с чего. — Он ткнул пальцем в третий кружок от края и попал ровно в тот узел, на котором у меня каждый раз ползёт вся линия. — Ты требуешь, чтобы контур замыкался сам на себя. Зачем? Математике это ни к чему, она и в разомкнутом посчитает. А ты ставишь условие так, будто у тебя иначе куда-то денется… ну, не знаю, что там у тебя течёт. Оно ведь у тебя течёт, да?

— Допустим.

— И второе. Ты мне сам в ответе написал: выпадет узел — падает вся цепочка. Так про задачи не говорят, так пишут инструкцию к штуке, которая может сломаться в руках.

Стакан я сгрёб в обе ладони. Кофе в нём остыл до едва тёплого, греться было уже не обо что, а руки требовалось куда-то деть.

Вопросы у него были ровно туда бьющие, где дыры. Два по существу, нащупанные в темноте, и ни слова о том, сколько я заплачу и не жулик ли я. Так меня спрашивали разве что подмастерья на третьем году, и то не всякий.

— И какой вывод?

— Вывода два. — Он выставил два красных пальца. — Либо это красивая абстракция, за которой пусто, и тогда я развлекался за свой счёт. Либо оно существует. И если оно существует, то это интереснее всего, что я видел за десять лет!

— Например?

— Ну смотри. Может,