Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

идёт ли мана мимо. Со стороны это выглядит так, будто парень сидит у плиты и глядит в одну точку. Изнутри похоже на зажим, поставленный на артерию. Усилия вроде и немного, зато через час рука уже затекла, а отпустить нельзя.

Блок за это время успевает уснуть весь. Последняя дверь хлопает во втором часу, следом кто-то долго спускает воду, потом в стояке за стеной остаётся булькать одна тонкая струйка, под неё я свои три часа и досиживаю.

На входе у меня был двадцать один процент. К половине третьего в кастрюле сидело тринадцать, а при мне оставалось восемь.

На восьми я себе обычно говорю «хватит» и иду спать. Сидел я на табурете, пялился на бурую жижу и считал: за одну ночь в неё ушло столько, сколько уходит на три приличных перелома со смещением. С той разницей, что за перелом тебя хотя бы благодарят, а жижа молчит… хотя, не знаю хватило ли мне бы моих нынешних процентов на лечение перелома…

Ложку мёда я проглотил прямо там, у плиты, из банки, которую таскаю на кухню вместе с кастрюлей. Цветочный, четыреста рублей, и за одну такую ночь от банки убывает четверть. Сто рублей ложками, вот на что это похоже…

Медяшки мои по щелям тянули в это время своё, и всё мимо кастрюли, отчего было совсем обидно. Ручеёк с них идёт тонкий, весь в меня, другого пути у него пока нет. В состав я его не перелью, хоть тресни.

Так и растянулась варка на три ночи, потому что такой работы резерв за раз не выдерживает. В третью на кухню забрёл лохматый парень с четвёртого этажа варить пельмени в половине третьего, оглядел меня, оглядел кастрюлю, кивнул сам себе и убрёл со своими пельменями обратно. Приличный человек, вопросов не задал.

Разливал я под утро, а когда расставил банки остывать на подоконник, тронул последнюю пальцем.

Тёплая.

Остыть она должна была давно, а тепло держала своё, ровное и спокойное. Ладонью я прошёлся по плитке подоконника, ледяной насквозь, и вернул её на стекло. Стекло грело. Домыв кастрюлю и оставив её сохнуть, я вернулся минут через десять и тронул снова. По-прежнему тёплая…

Ого. А вот такого я не заказывал…

Сборы для субботнего прилавка кипели, к слову, следом за мазью, в той же отмытой кастрюле, потому что отдельной ночи ради них у меня нет.

Партию я отволок к подвальным после общей тренировки, в тот самый бокс за стадионом. Ворота у них на зиму подпёрты изнутри доской, так что стучать надо по трубе слева; в железо колоти не колоти, за грохотом всё равно услышат едва ли. На трубу отозвались быстро, а восемь банок разошлись внутри минут за десять; Гиря, сгребая свою, буркнул, не подорожало ли; не подорожало. Деньги я сунул в карман мятой пачкой и уже по дороге к воротам прикинул, что этого хватит и на подпитку, и на медь у рыночного мужика. Мелочь, а шагалось после этого веселее.

На следующий день я вернулся туда же, и уже не за деньгами.

Дал больному новое лекарство, значит, иди и смотри сам. Чужое «ну вроде получше» мне ни к чему, тот же Гиря выдаст его и из вежливости, и чтобы я наконец отстал.

В раздевалку я нырнул под грохот. За стеной кто-то ронял штангу на помост каждые полминуты, отчего лампочка над лавками отзывалась дрожью. Пока протискивался вдоль ящиков, успел собрать урожай болезней, у одного колено набрало воды и он этого пока не знает, а от соседа его по лавке за версту тянет вчерашним алкоголем. Гиря снялся с места, едва меня разглядел. Пошёл на меня, набирая ход, как гружёный воз под горку.

— Слышь. — Банку он держал в кулаке и тыкал ею мне чуть не в лицо. — Я её лизнул.

— Зачем?

— Проверить. Ты говорил, там перец… — Он развёл руками, обиженный за всё человечество разом. — А она сла-адкая!

— Перца там на кончике ножа, для прогрева. Мёд ты и лизнул. — Я забрал её у него и вложил обратно в кулак. — Больше не пробуй, там живокость.

— А это чего?

— Это то, от чего печень грустит, причем очень сильно. Мажь наружу, внутрь не бери.

Пока он это переваривал, я изучал его правое плечо. До сих пор Гиря эту руку выше груди не поднимал, а сейчас он ею же пихал мне банку под нос и даже не морщился. Отёк вокруг сустава сошёл, и подсевший кровоток, который держался там второй год, разошёлся начисто.

— Второй день молчит, — объявил Гиря с гордостью, будто вылечил себя сам. — Я спал ночью. Це-елую ночь спал, представляешь?

Следом подвалил жилистый парень с рассечённой бровью, задрал голову под лампу и показал.

Рассечение позавчерашнее, судя по краям, а зашивать там было нечего, значит, мазали да стягивали. Само по себе такое затягивается суток за четверо, и то если не лезть в него грязными пальцами. Подбородок его я повернул к свету. Ровная розовая полоска, отёка нет, а ткань под кожей срослась начисто.

За одну ночь…

Большим пальцем я тронул край. Гладко, сухо, ни корочки. Внутри у меня всё подобралось. Первым делом я оглянулся, кто это видит.

Видели все, ведь полраздевалки торчало вокруг и одобрительно кивало.

Раньше выходило так. Мазали моей мазью синяк, и тот желтел уже к утру, на два дня раньше положенного, и всё это отлично укладывалось в «хорошая мазь у пацана, бабкин рецепт, мёд и перец». Так они это между собой и объясняли. Меня такое объяснение вполне устраивало. В бабкины рецепты тут верят охотно, а целителя за соседним столом всерьёз примут разве что в сказке.

Только рассечение, заросшее за ночь, в бабкин рецепт уже не лезет. И банка, которая держит тепло на морозном подоконнике, тоже.

Умнее всего было бы развести состав вдвое и жить дальше спокойно.

Я постоял, прикинул в уме, во что мне обойдётся настоящая сеть, перебрал в памяти свою черту в тетради и итог под ней. И решил, что назад не пойду. С «вдвое быстрее аптечного» я на такую сеть буду копить до старости, а ставить её надо куда раньше.

Дурак, наверное… зато к весне у меня будет на медь.

Раздевалка тем временем сообразила, что я снова тут, и выстроилась. Парень с содранной костяшкой пихал мне триста и клянчил записать следующую за собой, мужик со спиной допытывался, нет ли такого же, но для поясницы, из душа орали, чтобы придержали одну и