Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

и фонарь горит один на весь двор. В восьмом часу декабрьского вечера этого хватает за глаза. Фонарь высвечивает только пятачок под собой, а на задворки в такой мороз никого не заносит.

Полдня у меня ушло на разведку, и со стороны она выглядела чистым дурачеством. Я ходил по кампусу и задирал голову. За три месяца в этом мире мне ни разу не пришло в башку посмотреть, что висит над моей макушкой, а вчера вот этот самый сутулый мужик за один вечер растолковал, как в городе устроена память. Чёрных полусфер я насчитал три, на крыльце главного и в холле под расписанием, а третья висела над воротами, куда мы сейчас не пошли. Над мастерскими пусто, потому что красть там нечего, кроме тисков, а любоваться на банку с гвоздями никому не интересно.

— Слушай, а мы задами, да? Это специально? — уточнил Артём, поскальзываясь и хватаясь за меня.

— Специально.

— Ага. Ага-ага. Всё, молчу.

К себе я его не повёл, и тут объяснять было чего. В холле общаги за столом сидит вахтёрша с журналом, куда гостя записывают вместе с тем, к кому он пришёл, а напротив двести седьмой живёт Полина, которая снимает всё живое в радиусе трёх шагов и тут же куда-то это сливает. Хватит с него корпуса, а номер комнаты пусть остаётся при мне.

Молчал он ровно до крыльца мастерских, после чего объявил, что у них в универе была такая же дверь и её тоже подпирали кирпичом. Нашу подпирать не понадобилось: ключ от учебной я выпросил ещё днём, наплёл лаборанту про сушку сырья и поныл, что горят сроки. Тот записал меня в тетрадку и, зевнув, вернулся к чаю. Про проект тут верят чему угодно, я проверял.

В учебной стояло сухое нежилое тепло, отчего с мороза у меня сразу зачесались уши. Стоило щёлкнуть выключателем, как лампа над средним столом помигала, а потом, загудев, всё-таки разгорелась. Под этой лампой было видно, что комнату не открывали давно. Курс по мастерским кончился вместе с прошлым модулем, а учебную в декабре и не отпирают. Тем удивительнее оказалась батарея под окном, почти горячая под ладонью. Для здешнего кампуса чудо покруче того, ради чего мы сюда шли. Прошёлся я вдоль столов, все четыре в старых порезах и масляных пятнах, и выбрал средний, смахнув с края чью-то медную стружку. Окно тут выходит в глухой задний двор, куда ходят разве что к котельной, что меня и устроило. У стены остался верстак с тисками, а над ним висел плакат по технике безопасности, где мужик с обречённым лицом совал руку в станок. Лицом к этому страдальцу, через всю комнату, спиной к двери я и наметил место для гостя. Пусть человеку будет на что смотреть, кроме меня.

Дверь тут не одна: вторая ведёт в станочный зал, откуда есть ход на задний двор, и днём я подёргал её за ручку, убедился, что открывается. Зачем мне это понадобилось, я себе объяснять не стал.

Артём стянул рюкзак, сел, куда я показал, и завертел головой, разглядывая тиски и плакат.

— Нормально тут. — Он подышал в горсть. — У нас на кафедре в такой комнате крыса жила, мы её подкармливали…

— Слушай сюда, — оборвал я и вытащил из кармана пластинку.

Медь с улицы отдавала холодом в ладонь, а пальцы я разжал не сразу. Вот тут у меня внутри и повернулось по-настоящему. За всю прошлую жизнь я показывал работу только своим, да и то потому, что своим положено знать, чем ты латаешь их людей. А сейчас я стоял над столом напротив чужого мужика в дешёвой куртке и собирался отдать ему кусок себя добровольно, без всякой нужды. Отыграть назад такое нельзя ни завтра, ни через год…

Ну и ладно. Решил я это ещё вчера, за липким столом под гирляндой.

Медяшка легла в ладонь как влитая, со спичечный коробок, чуть толще монеты; по краю успела проступить зелень, а вязь с обеих сторон я резал штихелем, взятым в здешней мастерской. До сих пор помню, где рука дрогнула. Вязь я резал самую простую, на тепло: боль такая пластинка снимает, только если лежит на самом больном месте, а голову через ладонь ей не достать. Медяшку я перевернул узором вверх и выложил между нами.

— Возьми. Подержи. И запомни, какая она сейчас.

Артём подцепил пластинку двумя пальцами, как берут жука, а перехватив её в ладонь, прикинул на вес.

— Медь. Тяжеленькая. Это резцом, да? Не лазер, лазер ровнее… Сам резал? — Он стукнул по краю ногтем и прислушался. — Цельная. И холодная, зараза.

— Холодная, — согласился я и протянул руку.

Работы там было на полторы секунды. Канал я открыл привычно, подцепил каплю, которой не жалко даже на нынешнем моём донышке после трёх ночей у кастрюли, да и толкнул её в вязь. Медь под пальцами отозвалась изнутри тем ровным ощущением, которое я узнаю с закрытыми глазами. Медяшку я подтолкнул обратно Артёму.

— Держи.

Артём подхватил пластинку и открыл рот, чтобы договорить про резец.

И закрыл.

Он сидел с вытянутой ладонью, а с лица у него кусками сползало всё, с чем он приехал сюда на час раньше, пока медь грелась молча. В дешёвых книжках чудеса положено обставлять свечением и искрами, а тут пластинка, которая секунду назад была как ключ из кармана, набирала тепло и продолжала набирать…

— Т-так, — выдавил он тонким голосом. — Так-так-так…

Впервые на моей памяти у человека кончились слова, а я, каюсь, наслаждался.

— Она реально горячая, я н-не… — Он перебросил медяшку с ладони на ладонь, будто картошку из костра, и прижал к запястью с внутренней стороны, где кожа тоньше. — Градусов пятьдесят. Где источник?

— В ней.

— Так там негде! — Он перевернул пластинку, прошёлся по обратной стороне большим пальцем, выискивая шов. — Она сплошная, я по стуку слышал и по весу чувствую, тут два миллиметра, туда и плёнку не спрячешь! Питание откуда? Это реакция? Термохимия? Ты её чем-то мазал? Слушай, если мазал, скажи сразу, я не обижусь, я просто иначе неделю потрачу на модель!

— Ничем не мазал. Вторая такая же у меня есть, показать?

— Не надо второй, вторая ничего не доказывает! — Он даже руками замахал. — Мне нужна эта, при мне, ещё раз.

Повторил я столько раз, сколько он попросил. Обошлось мне это дешевле, чем один вечер над кастрюлей. Сначала он накрыл пластинку своей ладонью и придавил, будто она собиралась сбежать. Медяшку он выложил на середину голого стола, отошёл к двери и оттуда не