Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

— Карта. Стипендия падает шестого. Снимаешь ты её всю и сразу, в одном и том же банкомате, ближе к вечеру. Вот тебе три месяца — и все три раза одно место, один час.

Щетину на подбородке он поскрёб так, будто извинялся.

— Ещё камеры. Проходная, магазин у остановки, банкомат. Три штуки на одном твоём маршруте, и все три пишут лицо.

— И последнее?

— И последнее у меня вот. — Артём выудил из рюкзака мятый листок в клетку, исписанный мелким кривым почерком, и подтолкнул его ко мне. — Твоя неделя. Понедельник, среда, пятница — клуб, к пяти, уходишь около семи. Вторник и четверг там же, но в шесть и с народом. Суббота — рынок, с раннего утра, торгуешь до обеда, потом сидишь у корпуса. Воскресенье ты где-то в городе, тут у меня дырка.

Листок я перечитал дважды. Свою неделю по памяти я бы так подробно не расписал…

— Ты за мной ходил?

— Да ты чё! — Он даже отшатнулся, чуть не сшибив локтем стакан. — Я? Да я из дома не выходил, у меня же батарея на ноуте дохлая, я его от розетки не отцепляю. Это всё чужие посты и три вечера. Я тебя, Сав, за эти три вечера живьём ни разу не видел.

Меня, если честно, продрало сильнее, чем в переулке от железки.

За две сотни лет я сколько угодно раз заходил в чужие города, где меня хотели видеть мёртвым, и уходил из них так, что искать начинали через сутки. Умел не оставлять за собой ни имени, ни привычки садиться за один и тот же стол. Цену осторожности я знал с обеих сторон, потому что сам не раз находил людей по мелочам. А тут меня третий месяц сдавала рыжая девчонка с телефоном, каждый день, ласково и от всей души.

Найти меня мог кто угодно, играючи, за три вечера у розетки. Вот от этого и было по-настоящему погано…

— Ты чего замолчал? — Артём тронул крышку ноутбука и на всякий случай придвинул её к себе.

— Считаю, — отозвался я. — Считаю, сколько народу мимо этого прошло, не глядя.

Он покивал и полез в стакан за остатками кофе, а я прошёлся по нему взглядом. Спал он опять всего часа четыре, желудок у него сводило с утра. Там уже потихоньку разгорался тот огонёк, который через полгода станет диагнозом. Каплю я туда всё-таки толкнул, меньше процента, из своих восемнадцати. Артём в это время увлечённо облизывал ложку и пропустил всё мимо себя, а завтра решит, что помогла булка.

— Слушай, — он отставил стакан. — А тебя вообще искали когда-нибудь? Живьём, в лицо, не в сети.

Спросил он буднично, будто про детские болячки.

— Искали, — сказал я.

И проговорил вслух то, что осенью прошло у меня фоном, между котами, мазью и правилами распорядка. Записка под дверью в октябре: сложенный вчетверо листок, корявые буквы, ни подписи, ни адреса. Двое у мусорных баков в ноябре, назвавшие меня Савкой. Мужик на рынке в тёмном пуховике не по погоде разглядывал меня минуты полторы, будто сверял с фотографией, а когда мимо проскрипела тётка с тележкой, у ограды уже было пусто…

— И имя мне называли, — добавил я. — Мосол. Старший из интерната, тот, кто там распределял, кому чего. Я на него работал.

Своих воспоминаний об этом человеке у меня нет ни одного. Зато от клички меня каждый раз подбирает, как по команде. Отмечаю я это холодно, как отмечал бы чужой рефлекс на чужой койке: занятно, значит, вот на что тебя натаскали…

Артём слушал, вцепившись в стакан.

— И что он? Ищет?

— Мне про него сказали иначе. Осенью, из своих же, интернатских, Киря. Он сам найдёт, если понадоблюсь. Отпустили типо подрасти.

В кафешке у стойки уронили ложку, она звякнула о кафель. Парень в наушниках за соседним столом даже не обернулся.

— Плохо, — выдохнул Артём наконец и заговорил тише. — Слушай, ну это же совсем другой канал, понимаешь? Я тебе почищу сеть, метки поснимаю, кэш попрошу выкинуть. Но если человек идёт по старым связям, по людям, ногами… против этого у меня инструментов нет вообще. Я в этом месте пустой.

— Знаю.

— И тебя это как будто не пугает?

— Пугает, — признал я. — Только руками я его отсюда не достану.

Пугало меня совсем другое, если уж честно. Человек, который ждёт и придёт сам, когда решит, уходит у меня в отложенные задачи с известным условием, а такие я привык решать, когда подойдёт их черёд. Искать его самому, бегать по городу и спрашивать? Ни времени, ни людей у меня на это не было, а соваться наугад в чужую темноту я отучился ещё на первом своём фронте: придёт, тогда и поговорим. Ждать чужого хода мне поперёк горла, но выбор тут был невелик.

Вопрос я отложил со спокойной совестью, что характерно…

Полину было жальче всего, потому что виноватой она себя, ручаюсь, и не считала, да и не была.

Стоит попросить её не выкладывать снимки, как начнутся вопросы, за вопросами обида, а через неделю она всё равно забудет, потому что живёт она вспышками и снимает всё, что шевелится. Сработало бы наверняка одно. Отойти самому, перестать сидеть с ней на подоконнике в коридоре. Только цену такую я платить не собирался, и разговаривать сам с собой об этом даже не стал. Отдыхать тоже надо.

Значит, остаётся третье: считать её частью погоды и одеваться по ней.

Поймал я её в тот же вечер, у себя под дверью. Из кухни в конце коридора тянуло жареным луком, за стеной бубнил чужой телевизор, а потом грохнула двести восьмая, по коридору пронеслась рыжая в худи на три размера больше, и мне под нос сунули телефон.

— Смотри, смотри-и! Твой дымчатый сегодня спал в тазу! В ТАЗУ! Я сорок кадров сделала!

— Полин, окажи услугу.

— Мгм? — Она щёлкала дальше, не глядя на меня.

— Не отмечай в фотках место. Ну, где снято.

Телефон она опустила, веснушчатая физиономия развернулась ко мне целиком, брови поехали вверх.

— Э-э-э, зачем? Их же прославить надо, пусть все знают, где живут лучшие коты кампуса!

— Так они у нас конспиративные, — я сделал самое честное лицо из имеющихся. — Слава им, конечно, нужна. А адрес пусть остаётся коммерческой тайной, а то набегут поклонники, и в тазу спать станет негде.

Секунды две она меня разглядывала, прищурившись, потом фыркнула.

— Ладна-ладна, не бурчи. Уберу я твоё гео, жалко, что