Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

не обратил на это внимания. Их недовольные физиономии в мгновение переменились, стали угодливыми и услужливыми. Кажется, они уже и позабыли про юнкера, которого им было велено стеречь любой ценой. Клэр с интересом ждала.

– У меня приказ от вашего командира, князя Михаила Александровича Равнина. – Габаев демонстративно помахал бумагой перед любопытными носами гусар и со всей важностью продолжил: – Кто из вас прочтёт? – Все трое переглянулись и потупили взгляд. – Что, никто?

– Никто, ваше благородие… Не обучены.

– В сей бумаге сказано, что требуется незамедлительно отпустить юнкера, чтобы тот в моём сопровождении был доставлен лично к князю.

– Но был приказ…

– Так поступил новый приказ! – нетерпеливо, с напором настаивал ротмистр. – Вам что, троим, было велено?

– Стеречь до следующих указаний.

Сергей довольно развёл руками и снова покрутил поручением у их озадаченных лиц. Конь под ним тоже был недоволен столь долгим ожиданием. Он волновался, отбивал ногами громкую раскатистую дробь и своим угрожающим видом заставил рядовых сильнее вжаться руками в карабины.

– Верните юнкеру его оружие и расходитесь по своим эскадронам.

– Так мы все из одного эскадрона и будем. – Габаев изобразил ту гримасу, которая появлялась на лице Корницкого каждый раз, когда штабс-ротмистра кто-то крайне раздражал своей бестолковостью. Он нахмурил чёрные брови, ещё сильнее прищурился и, слегка наклонясь к ним, произнёс, сохраняя последние крупицы своего спокойствия:

– Мне нет дела до того, из каких вы эскадронов, соколики. Главное, чтобы на поле дело своё знали. Всё, ступайте! А вы, юнкер, пройдите со мной.

Клэр отдали всё оружие, даже ташку с патронами и дневником Никиты. Пока Габаев не сводил тёмных вишнёвых глаз с рядовых гродненцев, девушка со всем вниманием смотрела на него. Он спешился и, ничего не объясняя, протянул ей поводья своего коня. Клэр замерла и встретилась своим озадаченным взглядом с его, гордым, строгим, но заботливым.

– Что это значит? – спросила она, никак не решаясь принять его лошадь.

– Я всё знаю о случившемся. Знаю, что Мишель приказал взять тебя под стражу. Пока никто не узнал, пока эти дурни не донесли своему командиру о выполненном приказе, заклинаю, торопись!

– Ты не обязан, Сергей! Ты и так много сделал для меня. Не хочу, чтобы мой побег стал для тебя губительным.

– Не знаю, чем руководствовался князь, но лишать тебя права быть сейчас там, – Габаев кинул взгляд в сторону Смоленска, – он не смел. Ты вправе сама решать. Однажды мне не дали возможности решить так, как велело сердце. Я послушал разум, послушал советы других и сделал то, что сделал… Ты можешь погибнуть там… с ним. Но если ты чувствуешь в себе достаточно силы, чтобы спасти его, то ступай! Никто тебя более не сдерживает.

Клэр закончила привязывать саблю к портупее, забрала пистолеты и с благодарностью приняла коня Сергея. Она не обняла напоследок ни Фёдора, ни Степана Аркадьевича, ни Корницкого. Потому с ещё большей жадностью вцепилась в плечи ротмистра. Грузинский князь сперва было опешил, но затем подобрел, смягчился в лице и прижался к Клэр в ответ.

– Для меня было честью, служить рядом с тобой, – произнёс он у самого уха, и его горячее дыхание обдало лицо.

– Мы прощаемся так, словно навсегда, – попыталась пошутить Клэр, только шутка эта вышла на редкость горькой, а на глаза набежали непрошеные слёзы. – Для меня было ещё большей честью! За всё благодарю вас, князь.

* * *

Вороной, грозный конь Габаева сорвался на бег практически сразу, как только Клэр оторвалась от отступающих колонн. Дорога ей была одна – вперёд, к дикому рёву пушек и чёрному куполу, нависшему над крепостью, и к красному пожарищу.

Она задыхалась. Пыталась перевести дух, но только больше глотала разгорячённый воздух. Увидеть его. Найти живым. Обнять. Поцеловать. Прожить с ним целую жизнь вдали от всего этого безумия. Он, верно, согласится. Он, вне всяких сомнений, оставит полк ради неё. Ради простого человеческого счастья, для которого не нужны титулы, звания, гордость, победы и награды.

Лишь бы найти его! Лишь бы успеть!

Через Днепровские ворота всё ещё выходили люди. В их числе и отступающая армия, и мирные, и раненые… Клэр заглядывала в лицо каждого, надеясь увидеть то единственное, родное. Его лицо. Но не находила. Конь под ней жалобно простонал. Девушка и сама была без сил. Заметив, как животное страдает, как рекой течёт слюна по его красивой чёрной морде, как тяжело раздуваются мокрые мохнатые бока, она незамедлительно соскочила и едва не упала на подкошенных ногах. Никто не осудил юнкера за нерасторопность. Никто даже не посмотрел в его сторону.

Город снова пылал, хотя казалось, что и гореть уже было просто нечему. За одну ночь исчезло практически всё. Все деревянные постройки, сараи, парки, сады, дома местной знати и некоторые храмы. Предместья тоже были разрушены. Широкие высокие стены крепости в некоторых местах были чудовищным образом стёрты до основания. Клэр шла по улицам, охваченным пламенем, заворожённая ужасом, что открылся глазам.

Какое варварство. Какая дикость.

Было темно, точно ночью, и Клэр не могла сказать наверняка, было это громоздившейся над головой тучей или в действительности день подошёл к своему концу. Она упёрлась во что-то ногой, заметила, как сапог зачерпнул вспаханную землю с золой, и тут же подняла голову. С содрогающегося от человеческой жестокости гранитного неба вниз опускались крупные хлопья белого пепла. Такого белого, что сперва могло показаться, точно это самый настоящий снег. Девушка остановилась между уцелевшим в этом хаосе деревом и палаткой, в которой всё ещё над тяжело раненными трудились врачи. Стянула с одной руки перчатку, со второй и, бросив их под ноги, выставила ладони перед собой. Не прошло и нескольких секунд, как на них упали ненастоящие снежинки. Крупные, серые вблизи, остывшие.

Одна, две, три… Они сыпались и сыпались, и продолжали бы сыпаться дальше, если бы Клэр не встряхнула руками, словно отбрасывая, как кошмарный сон. В памяти мелькнули картинки из прошлого. Почудилось, словно она находится на званом вечере у знатных господ, что рядом с ней сидят её живые и радостные друзья, а на сцене небольшого домашнего театра стоит певица в греческом одеянии. И женщина эта пела о горе, о разрушении, о том, как могучий Везувий обрушился на несчастный город Помпеи.

Совсем рядом с ней кто-то дико и пронзительно закричал. Завыл, совсем как одичалое лесное животное. Клэр уже не различала среди большого количества других таких же звуков какие-то отдельные крики. Все они были чем-то одним. Одним оглушительным, пробирающим до самой души шумом. Они сливались в единый утробный