Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

Рогнар уже отворачивается обратно к столу, давая понять, что разговор на этом исчерпан, и мне вдруг становится приятно от того, как легко мы оба принимаем это молчание, будто оно давно стало частью нашего временного, вынужденного сосуществования. Он не лезет ко мне с объяснениями, я не задаю вопросов, на которые боюсь услышать ответ, и в этой сдержанности слишком много вежливости для нас, человека и эриды, которые по всем законам должны были бы ненавидеть друг друга открыто.

Я ставлю опустевшую колбу на край стола, сажусь обратно в кресло и уже собираюсь уткнуться взглядом в раскрытые страницы, когда тишину дома внезапно разрывает глухой грохот, а следом сразу доносится короткий, сдавленный вскрик, оборванный так быстро, что можно было бы принять его за игру воображения, если бы я не слышала его так отчетливо. Все во мне мгновенно собирается в одну тугую точку. Я резко поднимаю голову и смотрю на Рогнара, и, должно быть, выражение моего лица говорит за меня прежде, чем я успеваю открыть рот, потому что он тоже замирает, хоть и всего на долю секунды, а потом слишком спокойно откладывает перо, как человек, который изо всех сил старается выглядеть естественно именно тогда, когда естественным уже быть невозможно.

За пять дней, проведенных под этой крышей, я ни разу не слышала ничего подобного. Ни шагов в соседней комнате, ни скрипа половиц, ни голосов, ни хотя бы намека на то, что в доме живет кто-то еще. Было слышно только самого Рогнара, его сухой кашель по утрам, его тихое бормотание над книгой и изредка царапанье кошачьих лап по полу. И потому теперь, услышав этот звук, во мне поднимается мгновенное, острое подозрение.

— Что это было? — спрашиваю я, не вставая пока только потому, что хочу сначала увидеть, как ответит алхимик.

— Полка в кладовой, — отвечает он после слишком короткой паузы. — Там давно перекошены крепления. Я собирался их переделать.

Я смотрю на него, прищурившись.

— Полка вскрикнула?

— Кот.

— Ваш кот умеет вскрикивать, как человек?

— Если на него свалилась половина кладовой, то он и не так закричит. У Лютика, знаете ли, редкий дар — превращать любое неудобство в трагедию на весь дом.

— Тогда я хочу это увидеть.

Я решительно поднимаюсь с кресла. Он тоже встает сразу, и именно это убеждает меня сильнее любых слов, потому что до сих пор Рогнар Мар ни разу не торопился подняться из-за стола, если только его не заставляет необходимость. Теперь же он оказывается на ногах одновременно со мной и делает шаг так, чтобы ненавязчиво оказаться между мной и дверью вглубь дома.

— Не стоит, — говорит он уже тверже. — Там беспорядок, склянки, стекло, острые инструменты. Я не хочу, чтобы ты распорола себе ногу из-за упавшего ящика.

— А я не хочу жить в доме, где из запертых комнат кричат полки.

— Элария.

Он произносит мое имя тем тоном, каким обычно пытаются остановить развитие неприятной сцены, и это само по себе уже признание, только еще без слов. Я делаю шаг вперед, и он, заметив это, напрягается сильнее, чем, кажется, собирался показывать.

— Что вы прячете?

— Ничего, что касалось бы тебя.

— Очень обнадеживает.

— Я серьезно.

— А я нет?

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, и в этой короткой паузе я вижу в нем готовность защищать то, что находится за этой дверью. И это означает, что там действительно кто-то есть.

Я уже собираюсь обойти его, когда в дверь неожиданно стучат. На лице Рогнара на миг мелькает такое выражение, будто мир решил разом выдать ему все неприятности, которые он рассчитывал растянуть хотя бы до вечера. Он быстро смотрит на меня, потом на дверь, и в этом взгляде ясно читается немой приказ сидеть тихо и не вмешиваться, который, разумеется, только усиливает мое желание сделать ровно наоборот.

— Не двигайся, — бросает он коротко и идет к двери.

Я, конечно, не слушаюсь. Делаю шаг от стола, разворачиваясь так, чтобы видеть и его, и вход. Рогнар отодвигает засов и приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы в щель сначала вошел холод, а уже потом человек. Он высокий, сухой, в лесном плаще с налипшими еловыми иголками, с обветренным лицом и тем самым жестким взглядом, который я узнаю прежде, чем успеваю назвать его про себя.

Это он.

Тот самый охотник. Тот, кто нападал на нас с Ривеном в лесу. Тот, чья стрела, чья ненависть, чье лицо с резкими, холодными чертами я слишком хорошо запомнила в тот день, чтобы ошибиться сейчас.

Он входит, прихрамывая на одну ногу, и, едва переступив порог, поднимает на меня взгляд. Наши глаза встречаются, и я вижу, как мгновенно в нем вспыхивает такое же узнавание. В этот короткий, натянутый миг у меня в голове вспыхивает одна резкая, оскорбительная мысль. Этот старый алхимик решил присвоить себе книгу, а меня сдать охотнику на эридов. Конечно. Именно так все и складывается. Слишком вежливый, слишком спокойный, слишком удобный до этой минуты, он просто ждал, когда сможет получить все сразу.

Рука охотника молниеносно взлетает к луку за спиной, и я уже разворачиваюсь, готовая в следующую секунду рвануться к ближайшему окну, но Рогнар резко перехватывает его за предплечье, останавливая движение.

— Только без сцены, Гарет, у меня и без того день вышел достаточно скверный.

Рогнар едва успевает договорить, когда дверь в глубине дома с треском распахивается. Из темного проема в комнату пулей вылетает крупный кот, черный с рыжеватым отливом на шерсти, с распушенным хвостом и бешеными глазами, и в следующую секунду с громким, яростным воплем вцепляется охотнику прямо в голень.

— Твою ж… — рявкает тот, резко дергаясь назад и пытаясь стряхнуть с себя животное, которое шипит, полосует воздух лапами и явно считает, что встретило на пороге личного врага.

— Лютик, стой! Лютик, назад! — из той же двери вылетает девушка.

Я вижу ее и на миг просто замираю. Молодая эрида, тонкая, коротко остриженная, в простой человеческой одежде, с растрепанными белыми волосами и бледным лицом, на котором сейчас вспыхивает настоящее ошеломление. Она несется за котом, едва не поскальзываясь на полу, и, не глядя по сторонам, бросается к этому клубку шерсти, сапог и ругани.

— Лютик, отцепись, ты бешеный комок шерсти! — выкрикивает она, пытаясь подхватить кота под живот, пока тот с еще большим упрямством вцепляется когтями