Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

всегда находилась рядом. Днём она работала на общей кухне или помогала по хозяйству, как и другие женщины. Но вечерами она неизменно приходила ко мне. Мы сидели в моей маленькой комнатке в бывшем учительском общежитии, иногда просто молча, иногда разговаривая. Говорили обо всём, о проблемах городка, о распределении провизии, о будущем. О нашем будущем. Потому что я почти уверен, что мне уже никогда не вернуться домой, к тёплому морю и запаху спелых яблок. Разве что вирус не захватит весь земной шар, и тогда старые границы рухнут. Но судя по скудным новостям, Старый Свет, Азия и Россия пока держались, ценой невероятных усилий сдерживая заразу на пороге.

Так что нам, выброшенным волной апокалипсиса на этот холодный, скалистый берег, придётся жить здесь и сейчас. Приспосабливаться. Строить заново. День за днём.

В один из таких вечеров мы стояли на окраине городка, у смотровой площадки, с которой открывался вид на бескрайние, покрытые снегом леса и замёрзшее озеро. Воздух звенел от мороза. Скай молчала, прижавшись ко мне, а я смотрел на простирающийся внизу мир. Белый, чистый, безмолвный и мёртвый. Но в этой мёртвости была не зловещая, агрессивная пустота, а холодное, суровое спокойствие. Это была пауза. Передышка.

— Знаешь… здесь впервые за долгое время можно дышать, — сказала она тихо, глядя куда-то в белую даль. — Без страха, что из-за угла вывалится чья-то гнилая рожа. И что опять придётся бежать.

Я крепче прижал её к себе.

— Я устал бежать, — признался я. — Хочу просто жить. Пусть даже вот так, среди снега и холода.

Она повернулась ко мне, улыбнулась чуть насмешливо:

— Осторожней с такими словами. А то подумаю, что ты решил остаться со мной навсегда.

— А если так? — спросил я, и сам удивился своей прямоте.

Она не ответила сразу, только долго смотрела в глаза, а потом шепнула:

— Тогда просто не подведи меня.

Мы стояли так ещё несколько минут, слушая, как ветер гуляет в соснах и скрипит под ногами снег. Позади нас светились окна домов, дымились трубы, слышались обрывки разговоров. Это был хрупкий островок жизни в белом безмолвии. Маленький, уязвимый, но живой.

Обратной дороги не было. Оставался только путь вперёд. Сквозь метели, сквозь холод, сквозь тьму, что таилась в лесах. Сражаться за каждый новый день. Не ради великих идеалов или спасения человечества. А просто чтобы завтра утром снова увидеть это высокое холодное небо и услышать смех детей, разносящийся по заснеженным улицам.

Я крепче сжал руку Скай, и мы медленно пошли назад, к свету и теплу.

Александр Науменко

Чужаки

Чужаки.

Ещё живой. Я это понял, едва открыв утром глаза и увидев, как февральский морозный узор на стекле стал гуще и причудливее. Зима вцепилась в Интернешнл-Фолс с упорством обречённого, не желая сдаваться. Но по крайней мере, одна рана на моём теле наконец-то зажила. Живот больше не ныл с каждым движением, оставив лишь плотный, некрасивый шрам как напоминание о Джимми и его «Смит-Вессоне». И теперь наша жизнь в городке текла по заведённому, суровому распорядку, и эта предсказуемость была лучшим лекарством.

Я проснулся от того, что в щель между штор ударил луч зимнего солнца, яркий и беспощадный. В нашей маленькой комнатке, бывшем кабинете учителя, было на удивление тепло. Печка-буржуйка, которую мы затопили с вечера, ещё отдавала жар. Я лежал на спине, и моё правое плечо затекло и отяжелело. Скай спала, уткнувшись лицом мне в шею, укутавшись почти с головой в одеяло. Из-под него выбивалась прядь пшеничных волос.

Я замер, боясь пошевелиться, и просто смотрел на неё. В сером утреннем свете, без привычного дерзкого макияжа, она казалась хрупкой, почти девочкой. Ресницы, светлые, полупрозрачные, слегка подрагивали. В этой тишине, в этом тепле, среди всеобщего хаоса, она была самым невероятным чудом из всех, что случились со мной с того дня, как я нашёл мёртвого Стива.

Я осторожно, буквально по сантиметру, попытался приподняться, чтобы размять онемевшую руку. Да и хватит лежать. Часы показывали начало девятого. Следовало заниматься делами, как бы мне этого и не хотелось.

— М-м-м… — вздохнула она протестующе, не открывая глаз, и вцепилась пальцами в мою майку. — Куда?

— Никуда, — прошептал я, замирая. — Просто рука затекла.

Скай потёрла лицо о моё плечо и наконец подняла на меня взгляд. Глаза, ясные и голубые, были полны ещё сна. Она потянулась, и одеяло сползло, обнажив тонкую шею, ключицы и чёрное кружево лифчика. В комнате было действительно тепло.

— Опять ты как доска, — хрипло пробормотала она, садясь и сгребая волосы назад.

Чёрные трусики низко сидели на её бёдрах. Длинные ноги поджаты под себя.

— Что ты имеешь в виду?

— Спишь, как на посту.

— Привычка, — усмехнулся я, глядя, как солнечный свет играет на её коже. — А ты храпишь.

Она метнула в меня короткий, испепеляющий взгляд, но тут же смягчилась, проведя ладонью по моей щеке, по проступающей щетине.

— Врёшь, русский шпион. Я, как леди, только тихо посапываю. А ты вот реально, как часовой. Даже во сне.

— Зато живой, — парировал я, ловя её руку и целуя в ладонь.

Она пахла теплом, сном и едва уловимо, её собственным, ни на что не похожим запахом.

— Это главное, — стал серьёзным её голос.

Скай отпустила мою руку и потянулась за своими вещами.

— Живой. И я жива. Пока всё по плану, вроде бы.

Я встал и подошёл к окну, раздвигая шторы. Мир снаружи ослепил меня. Солнце, низкое и холодное, висело над крышами, превращая снег в искрящееся покрывало. Дым из труб поднимался ровными, почти неподвижными столбами в бездонное синее небо. Воздух, сухой и морозный, должен был звенеть за стеклом. Идеальный день, чтобы замерзнуть насмерть, если потерять бдительность.

И глядя на эту ледяную, неподвижную красоту, я вдруг снова подумал о них. О Краснодаре. О тёплом ветре с Кубани, о запахе спелых яблок в саду у родителей, о смехе Вероники. С осени, ни одной весточки. Спутниковая связь работала урывками и только для нужд администрации. Я представлял, что там, в моём старом, тёплом мире. Они живы? Город захлёстнула та же волна безумия? Или Россия, за тысячи километров и океанов, всё ещё держится, отгородившись от этого кошмара стальными границами и приказами «стрелять на поражение»? Мысли об этом глодали изнутри.

Чувство вины было тупым и постоянным,