Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

и школьных автобусов, и погрузились в мёртвый мир. Вскоре Барлоу свернул на занесённую лесовозную дорогу, где снег лежал плотным, нетронутым одеялом. Здесь мы выстроились гуськом, держа дистанцию в двадцать ярдов, след в след за шерифом.

Мы мчались через национальный лес Кучичинг. Воздух был сухим и обжигающе холодным. На скорости в сорок миль в час он превращался в физическое препятствие, в стену ледяных игл. Он больно щипал те немногие участки кожи, что остались открытыми, и мгновенно превращал выдыхаемый пар в иней на подшлемнике. Ресницы слипались от льда.

Снегоходы ревели. Их гул был единственным звуком в этом мире, он эхом отражался от заснеженных деревьев, разрывая звенящую, гнетущую тишину. Этот рёв был нашим единственным спутником, нашим щитом от безмолвия. По бокам тянулась бесконечная белая стена сосен, елей и берёз. Ветви низко сгибались под тяжестью снежных шапок, напоминая молящихся гигантов. Временами мы проносились мимо замёрзших болот, где из-под снега торчали мёртвые, скрюченные стволы тама́рака. Пару раз Эл, шедший вторым, указывал рукой в сторону, на снегу виднелись свежие следы оленей или волков. Животные выживали. Это давало странную, извращённую надежду.

Где-то на полпути Барлоу резко поднял руку в сжатом кулаке. Сигнал «Стоп». Вся колонна остановилась. Двигатели стихли, перейдя на холостой ход.

— Что там? — прохрипел я.

— Тихо, — ответил шериф.

Мы прислушались. В лесу что-то треснуло. Громко, как выстрел.

Эл снял с плеча бинокль и стал медленно осматривать чащу.

— Дерево, — наконец сказал он. — От мороза ствол лопнул. Просто дерево.

— Принято, — ответил Барлоу. — Продолжаем движение.

Ещё через двадцать минут езды лес расступился, и на горизонте показались первые строения. Хейвен-Спрингс. Если это можно было назвать строениями. План называл это «городком», но на деле это был просто перекрёсток на старой лесовозной дороге. Несколько зданий, вросших в сугробы: заправка «Gas-N-Go» с одной-единственной колонкой, приземистое здание бара «Springs Tavern» с выцветшей неоновой вывеской форели, и через дорогу, «Pete’s Bait & Tackle» (Наживка и снасти Пита), который, судя по вывеске, служил одновременно и аптекой, и складом стройматериалов. Типичный медвежий угол.

Мы сбросили газ и медленно, веером, въехали на главную улицу. Барлоу заглушил свой «Скандик». По цепочке, один за другим, затихли и наши моторы.

Наступившая тишина была абсолютной. Она не просто оглушила, она надавила на уши, залезла внутрь, заполнив вакуум, оставленный рёвом двигателей. Было слышно, как скрипит снег под нашими ботинками и как потрескивает остывающий металл глушителей.

Городок предстал перед нами ледяным царством, нетронутой диорамой конца света. Дома стояли с тёмными, заиндевевшими окнами. По крышам висели гирлянды гигантских сосулек, некоторые достигали земли. Несколько автомобилей, старый «Форд» F-150 и пара седанов, навсегда вмёрзли в сугробы, превратившись в бесформенные белые холмики, из которых торчали лишь крыши и остатки стёкол-глазниц.

И тут мы их увидели. Они находились здесь. Замёрзшие. Прямо у бензоколонки, уткнувшись лбом в стекло аппарата, стояла фигура в спецовке заправщика. Он будто пытался рассмотреть цифры на счётчике. Его кожа, покрытая инеем, имела синевато-серый оттенок. Дальше, у входа в бар «Tavern», на крыльце сидела пара, мужчина и женщина, обнявшись. Их волосы превратились в ледяную корку, а открытые глаза были мутно-белыми. Они застыли в последнем объятии, как жуткая садовая скульптура. Ещё один, в форме почтальона, лежал на боку.

Мы спешились, закрепив снегоходы в укрытии за зданием бара. Шериф Барлоу жестами распределил задачи. Мэтт, отец Моррисон и я должны были зачистить ближайшие дома и аптеку. Остальные двинулись к заправке и складу.

Я снял с крепления на «Ямахе» свой топор. Рука привычно легла на рукоять. Холодный ветерок гулял по пустынной улице, шевеля иней на волосах застывших фигур. Они не шевелились. Не дышали. Стали частью пейзажа. Вот только опасной частью. С наступлением весны и тепла, твари снова оживут.

— Ну что, красавчики, вскрываем консервы? — глухим голосом бросил Мэтт, подходя к почтальону.

Он занёс топор и одним точным ударом обрушил лезвие на затылок лежащей фигуры. Раздался негромкий, сухой хруст, словно ломали сухую ветку. Череп поддался не сразу, смявшись, а потом треснул. Ни крови, ни брызг. Только осколки замёрзшей ткани и лёд. Мэтт выдернул топор, и голова почтальона отвалилась, покатившись по снегу, оставляя за собой грязную борозду.

— Да уж, — флегматично констатировал Томпсон. — Практически поленья.

— Ладно. Я вон туда.

Я кивнул и направился к первому дому, небольшому бунгало с покосившимся крыльцом. Дверь оказалась не заперта. Лёгкий толчок плечом, и я внутри.

Воздух стоял спёртый, морозный, с примесью пыли и тления. В гостиной царил хаос, характерный для первых дней: опрокинутая мебель, разбросанные вещи, бурые пятна на ковре, давно превратившиеся в лёд. И они. Трое. Сидели на диване, прижавшись друг к другу, словно смотрели телевизор. Отец, мать и их дочка, лет восьми. Все трое, и у всех во круг ртов засохшая чернота. Видимо, кто-то из взрослых решил проблему радикально, но не нашел в себе сил уйти дальше.

«Глупо, — подумалось мне. — Очень глупо себя травить. Можно было ведь попробовать спастись. Хотя… Все люди разные, и психика тоже…»

К счастью, они не успели превратиться. Морозы пришли раньше. Возможно, эта семья покинула этот мир не так уж и давно, пару месяцев назад.

«Но, блин, все равно… Ради дочери можно и попытаться, а не сдаваться».

Я на секунду остановился. Мой взгляд скользнул по стенам. Там висели фотографии. Яркие, живые. Пляж. Улыбки. Девочка с воздушным шариком в парке аттракционов. Это являлось окном в другой мир, который больше не существовал. Мир, где эта семья дышала, смеялась, любила.

Но сейчас это не имело значения. Эмоций не было. Для меня это не люди, просто замёрзшие куски мяса, как бы это страшно не звучало. Я подошёл к отцу. Его лицо, покрытое инеем, было обращено к пустому экрану телевизора. Я занёс топор и рубящим ударом сверху обрушил его на макушку. Топор вошёл с тем же сухим хрустом. Череп раскололся. Я наступил ногой на плечо твари, чтобы вытащить лезвие, и повторил то же с матерью. Удар, хруст, падение. Мозг, тёмный и пористый, как губка, был покрыт коркой льда.

Последней осталась девочка. Её маленькая головка была запрокинута на спинку дивана. Я на мгновение закрыл глаза, мысленно стирая с её лица улыбку с той фотографии. Потом открыл и нанёс удар. Быстро. Чисто. Без хруста. Её череп был тоньше, он просто смялся под сталью. Всё. Гребаная тишина.

Я вышел из дома, хлопнув дверью.