Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

тополями и смотрел, как в янтарной жидкости, заполнявшей пластиковый бокал, плещется весеннее солнце. От залива дул ветерок. По Аларчину шли прохожие, и Ванечка тихонько следил, не проскочит ли кто знакомый. К издательству он подойти не решался – во-первых, к чему быть узнанным? Официально он на больничной койке, лечится от своей заразы, и окунаться в перевёрнутый мир дурных подстрочников и перевранных сюжетов хотелось ему меньше всего. Тем более когда есть солнце и пиво.

Единственное, что его смущало, что спутывало его мысли в клубок и загоняло их, как дурной котёнок, в тёмный угол подсознательных комплексов, – нет, не эта Ванечкина болезнь, за те месяцы, что они с ней жили, она сделалась не то что своей, просто некоторой досадной помехой, вещью муторной, но вполне выносимой, вроде стрижки или утреннего бритья – ну действительно, всего-то делов – раз в три дня счищать с себя паутину да внимательно следить за одеждой, чтобы где-нибудь нечаянно на штанину не налип паутинный ком. Смущало его другое – Машенька, их встреча в больнице. Он и в лица-то, мелькающие вокруг, вглядывался в основном потому, чтобы в промельке случайной фигуры разглядеть, не упустить Машеньку. Понимая, что такая случайность невозможна в городской толчее, понимая – и всё равно надеясь.

– Вепсаревич!

Ванечка обернулся.

– Ты какого хера здесь делаешь?

Ванечка сперва покраснел, потом выдавил из себя улыбку. Перед ним стоял Валька Стайер в обнимку с батареей бутылок. Первобытная его борода клочьями торчала по сторонам. Очки на его взмокшем носу перекосились, как неотлаженные качели, причём правый, блестящий, глаз, как взошедшая невпопад луна, плавал высоко в поднебесье, а такой же блестящий левый приближался к пещере рта.

– Я тебя из-за витрины увидел, когда в винном водяру брал. Смотрю, харя вроде знакомая – бледная, но вроде родная. Тачка за углом, водка – вот она. Всё, старик, короче – поехали.

– Валя, ты откуда свалился-то? С Марса, что ли?

– Круче, Ванька, – с Америки. Сан-Франциско, Золотые ворота, слышал? Вроде как ваш мост Володарского, только выше и сделан не из говна. Всё, Ванька, там счётчик щёлкает. Наговоримся ещё, поехали.

– К кому едем-то? – спросил Ванечка десять секунд спустя, уже впихиваясь в фыркающую мотором машину.

– Как это к кому! К Завельским вестимо!

Глава 4

У Завельских

По дороге к братьям Завельским останавливались ещё три раза. Брали Верку, Аську и Аньку, Валькиных старинных знакомых. Ещё брали на Загородном шампанское, которого захотели девушки, и зачем-то ещё портвейн для кого-то из ностальгирующих приятелей. Водитель недовольно покряхтывал, но требования компании выполнял.

Натан и Женька Завельские жили на Староневском. Окна их отдельной квартиры глядели на проходной двор и на пёстрые скаты крыш, ощетинившиеся печными трубами. По крышам гуляли голуби и шуршали облупившейся краской.

Ванечка Завельских знал с юности, Вальку – примерно так же. Стайер был гражданином мира, Завельские, наоборот, домоседами. Давнее желание Вальки – сбежать от нашей долбаной совсистемы – осуществилось лет пятнадцать назад, когда ток в большевистских проводах ещё тёк, но уже медленно, с одышкой астматика.

Ванечке у Завельских нравилось. Здесь он чувствовал себя без напряга. Здесь же Ванечка познакомился и со Стайером. Было это в середине семидесятых.

* * *

Когда Валька, Ванечка и благоухающий любовью букет из Верки, Аськи и говорливой хохлушки Аньки с хохотом ввалился в прихожую, у Завельских уже гуляли вовсю. Всех их сразу же впихнули за стол, раздвинутый по случаю многолюдства. Рядом с Ванечкой оказалась девица, рыжекудрая и с подрисованными бровями.

– Вы тот самый Вепсаревич, который у Юфита снимается? – спросила она у Ванечки, и он почувствовал, как её худенькое колено робко жмётся к его ноге.

– Не у Юфита, – ответил Ванечка. – Я вообще в кино не снимаюсь.

– Извините, это я спутала. – Девица спешно отодвинула ногу. – У того актёра фамилия на вашу похожа – такая же звериная, как у вас.

Ванечка улыбнулся, наполнил рюмки, и свою и своей соседки, и, продолжая улыбаться, спросил:

– А ваша на чью похожа?

Рыжая засмеялась:

– Моя фамилия Воробей.

Пришла очередь рассмеяться Ванечке. Рыжая не обиделась на это нисколько, а оглядев компанию за столом, шёпотом ему объяснила:

– Я сюда с Сергеем пришла, он мой муж, он в соседней комнате отдыхает. А вон Татьяна, его жена, вон она, между Софроновичем и Рыдлевским.

– Не понял, – ответил Ванечка честно. – Если вы здесь с Сергеем и он ваш муж, то почему тогда Татьяна – его жена? Сергей, он что, двоеженец?

– Всё просто, с Танькой они в гражданском браке, короче – нерасписанные они с Татьяной. А мы числимся с ним муж и жена, официально. Но живёт он с Танькой, уже три года, как мы расстались. Ну, встречаемся иногда, когда они с Танькой ссорятся. Так, раз в месяц, нерегулярно.

– Давайте выпьем, – сказал ей Ванечка, у которого от этих раскладов уже начало свербить в голове.

– За любовь, – ответила рыжекудрая и прижалась к нему коленом.

Валька Стайер отлепился от девушек и поднялся над пиршественным столом. Был он мудрый и бородатый, как демон. И едва уже стоял на ногах.

– Ёпт-ть, – прочистил он для разминки голос. Затем налил себе из бутылки в фужер и поднял его под самую люстру. – Предлагаю всем джентльменам встать и выпить за представительниц прекрасного пола, которые здесь пр-рисутствуют. Девушки, – чистосердечно признался Валька, когда джентльмены встали, – я вас всех люблю! – Он выпил одним махом фужер и полез целоваться с теми, до кого смогла дотянуться его лохматая борода пророка. Закончив ритуальное лобызание, Валька сдёрнул с себя очки и, размахивая ими, как Троцкий на заседании Петросовета, продолжил пьяную речь: – Завтра я уезжаю в свою долбаную Америку… – Он запнулся. – И правильно делаю… – Он запнулся опять. Затем хлебнул из чьей-то початой рюмки и с обидой в голосе произнёс: – Я здесь кто? Я здесь никто! Меня вчера в Адмиралтейском саду ваши сраные менты повязали, когда я, выпивши, поцеловал в задницу долбаную лошадь Пржевальского. У меня баксов была чёртова туча, так они, суки, обчистили меня до последних трусов. То есть если я у вас в России хожу поддавши, так выходит, я уже не человек, а говно? Грабь меня, выходит, каждый, кому не лень, а я должен поднять руки над головой и целовать сраную ментовскую задницу, как икону Христа Спасителя?

– Менты – суки, – поддержал его Вепсаревич.

– Мальчики, не будем о грустном, – позвенела вилкой о рюмку моя соседка. – Давайте выпьем, а после Женечка Софронович что-нибудь нам споёт. Женечка, спой нам что-нибудь.