Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Понадобился, – ответил Ванечка, и взгляд его сделался странным, будто был он уже не здесь, не в стеснённом пространстве комнаты, а блуждал в небесных лугах, освещённых нездешним светом.

Натан хмыкнул, пожал плечами и пальцем показал на стеллаж:

– Вон на полке над телефоном. Звони, я пойду к народу. Эй, Серёжа, утро уже, вставай. Пойдём к столу, а то выпивки не останется.

Растолкав отбрыкивающегося Серёжу, Натан увёл его под ручку из комнаты.

Ванечка, оставшись один, раскрыл справочник на разделе «Лечебные заведения», отыскал телефон справочной ИНЕБОЛа, набрал номер и, волнуясь, спросил:

– Мне нужен телефон одной вашей сотрудницы… Почему не даёте? Мне очень нужно! Понимаете, вопрос жизни и смерти… Я? Пьяный? Девушка… Ну пожалуйста…

На том конце положили трубку. Ванечка какое-то время вслушивался в отрывистые гудки, затем стукнул трубкой по рычажку и набрал номер заново. Он вспомнил вдруг ту пьяную ночь в палате, когда Чувырлов просил у Машеньки телефон.

– Девушка! – Он попробовал изменить голос. – Чувырлов Альберт Евгеньевич, он на третьем отделении у вас лежит. Можно с ним связаться?.. Очень важное дело. Кто звонит? Родственник его звонит, брат. На отделении нет телефона? Почему нет?! Есть, я же точно знаю. Девушка, да не я это, не звонил я вам перед этим… Правда родственник, у него мать заболела… Сами передадите? Почему сами? Мне надо ему лично сказать… Девушка, извините, девушка…

Третий раз звонить он не стал, не было никакого смысла.

Ванечка вернулся к столу, место рядом с рыженькой было занято. Он налил себе рюмку водки, выпил залпом, налил ещё. Скоро в синеватом тумане, вдруг окутавшем предметы и лица, не осталось ни воздуха, ничего – только слышались далёкие разговоры да хрустело под ногами стекло. Потом были поцелуи на кухне, потом их разнимали с Серёгой, жён которого, и первую и вторую, Ванечка обозвал блядьми, потом действие переместилось в прихожую, где из горлышка пили водку и искали чей-то потерявшийся дипломат. Потом выяснилось, что времени сильно за полночь и метро уже с полчаса как закрыто, а Ванечка всё кричал вдогонку чьему-то скрывшемуся за поворотом такси, что если он доживёт до завтра, то приглашает всех к себе на отвальную, потому что ложится на операцию по вживлению рыбьих жабр и неизвестно, чем дело кончится – то ли смертью, то ли командировкой на океан – на поиски исчезнувшей Атлантиды.

А потом… Потом было утро.

Глава 5

Охотники за человеческой желчью

Вообще-то, Лёля змей не боялась, и если эпитет «провинциальная» к ней ещё каким-то образом подходил, то беззащитной самую способную ученицу сибирского шамана Шамбордая Лапшицкого назвать было никак невозможно. Единственное, что Лёлю смущало, – это облепившая её со всех сторон темнота. Темноту она не любила с детства, когда в юрте в бесконечные сибирские вечера свет гасили рано – из экономии и из тёмных, помертвевших углов выползали ночные страхи. А ещё старшие в темноте рассказывали про вшивый ад, когда тысячи мелких тварей въедаются человеку в тело, медленно пожирая сердце, почки, печень, селезёнку и прочее, пока человек не умирает от страшной боли; или про тринадцать небожителей асаранги, покровителей чёрных шаманов, тех, что мажут лицо сажей и кровью и приходят по ночам за маленькими детьми; или про Араахан шудхэра, волосатого чёрта, враждующего с Хухэдэй-мэргэном, повелителем молний и владыкой задних небес, хотя сам Араахан не страшен, страшно то, что он прячется у человека в одежде и огненная стрела владыки поражает насмерть того, в чьей одежде Араахан спрятался; или про ужасного Аду, который приходит то в облике маленького зверька с одним глазом на лбу и одним зубом во рту, то в образе косоглазой женщины. Этот Ада насылает на детей хворь, плюёт на пищу и заражает её чахоткой, а когда Аду кто-нибудь случайно убьёт, прищемив между дверью и косяком, он превращается в лоскут старой кошмы, или в кусок обглоданной кости, или во что-то ещё, такое же невзрачное и ненужное, чему место лишь среди рухляди в старом бабкином сундуке.

В липкой, влажной, удушливой темноте, которая окружала Лёлю, жил не только змеиный шелест. Лёля чутким природным слухом слышала за змеиным шелестом мягкие человеческие шаги. Мужские. Мужчин было трое. Все – низкорослые, все – в китайских спортивных тапочках. Ото всех троих пахло странной смесью желчи и зелёного чая.

Лёля левой рукой коснулась отпотевшей стены и нащупала кирпичную кладку. Кирпичи сидели плотно в стене, и щели между ними были тесны и мелковаты. Впрочем, глубины их вполне хватало, чтобы взобраться по стене к потолку и занять упреждающую позицию. Это от людей. И это на крайний случай. А от змей у неё было более могучее средство. Лёля сделала губы трубочкой и тихонько через трубочку зашептала – чтобы слышали одни только змеи, а двуногие существа не слышали:

– Из куста шипуля, за ногу типуля…

И услышала, как с пола из темноты ей ответили змеиными голосами: «Увяк, увяк…»

«Жаль, что нету у меня кобыльих хохряшек, не то я бы вас, змейки, на этих трёх ухорезов поворотила», – подумала Медсестра Лёля, затем продолжила разговор со змеями:

– Зло во зле горело, зло по злу и вышло.

И только она это сказала, как – странное дело – стены, пол затряслись, заухали, заходили в трясучей пляске. Лёля вздрогнула – это ещё что за напасть? – но согнулась в боевой стойке, ожидая удара из темноты. Но никакого нападения не последовало. Наоборот, вдруг зажёгся свет, и на пространстве подвальной сцены перед ней предстали невидимые ещё секунду назад актёры – трое жмущихся друг к другу мужчин в китайских спортивных тапочках и с острыми тесаками в руках. Мужчины были перепуганы до смерти, и причиной была явно не Лёля. Прикрывая руками голову, они отмахивались от разнообразных предметов – выстреливающих из стен кирпичей, увесистых кусков штукатурки, кривых поленьев, летающих табуреток и прочих неприятных вещей, грозящих в случае столкновения с ними увечьем и бытовыми травмами.

Лёля сразу же смекнула, в чём дело. Случай, подобный этому, произошёл на её глазах в таёжном городе Балаганске, куда однажды во время школьных каникул она ездила к своей дальней родне. Родня жила в новом доме, переселившись туда за месяц до Лёлиного приезда, до этого они жили в тайге. Так вот, что ни ночь, так житья в доме никому не было – из печки летели кирпичи, из шкафов – посуда, из вёдер проливалась вода.